"
"Действительно, зачем врываться в квартиру, вязать хозяев, а потом по дешевке отдавать барыгам-перекупщикам добро, нажитое риском? Куда проще прийти домой к цеховику и выбить из него долг. Просто, и безопасно, и бабки приличные. Нравилась Ястребу такая жизнь, очень нравилась. Тем более что солидные деньги вложил он в цеховое дело и получал ежемесячно хороший навар. Риск, конечно, был, ОБХСС мог в любое время прихватить. Но Ястреб не фигурировал ни в каких бухгалтерских документах, да и кому понадобится привлекать к ответственности бригадира грузчиков?
Когда Ястреб проворачивал дело с ларцом Абалова, он впервые ощутил пьянящее чувство власти над людьми. И хотя не он достал бумажку о том, что Жорик сдавал в уголовку своих кентов, и другие сдернули Махаона с зоны, Ястреб все равно наслаждался возможностями, открывшимися перед ним. Он хорошо запомнил лицо Махаона, когда того крутили его ребята. Растерянное, удивленное, испуганное.
Но не дурак оказался Махаон, совсем не дурак. Соскочил. Или залег, или деревянный бушлат надел. Наверно, ушел из жизни блатарь, иначе за столько лет нарисовался бы где-нибудь. Ни один сейф за это время не был взят махаоновскими методами.
Но на душе у Ястреба все-таки было неспокойно.
Ходил слушок по Москве, что Леня бровастый на ладан дышит. Завалится — и в момент разгонят всю бражку, которая вокруг него трется. Сашкин пахан Матвей Кузьмич первым его сдаст. Хорошо, если на зону кинут, там еще пожить можно, а вдруг он захочет избавиться от свидетелей? Сначала Сашку, потом его замотают в брезент и отправят в мутные воды Москвы-реки.
От мыслей этих портилось у Ястреба настроение. Да и сердце стало пошаливать. Он глотал лекарства, не пил, курил меньше, но ночью просыпался от странного ощущения падения в пропасть и тягучей боли под левой лопаткой.
Врач говорил ему:
— Никаких излишеств, никаких нервов.
Легко сказать. Ему нравилось пересчитывать деньги, спрятанные в тайнике; когда-то это занятие доставляло радость и успокаивало. Три дня назад он вынул бабки, и вдруг острое чувство страха охватило его. Он закурил, трясущимися руками спрятал деньги на место и долго сидел неподвижно, глядя в угол комнаты.
На следующий день Ястреб пошел в церковь, благо бабка-покойница окрестила его в свое время, отстоял службу. Голос священника, пение, чуть приторный запах горящих свечек внезапно принесли в его душу покой и порядок. Ястреб истово крестился, а уходя, купил нательный крестик и маленькую картонную иконку Божьей Матери.
Он не знал ни одной молитвы, но вот уже два дня просил Бога простить его за грешную жизнь. Просил, но ничего Богу не обещал, потому как боялся.
Страх, появившийся в нем, постепенно перешел в тоску.