Его опутывали, отгораживая от мира, густые кусты с крупными, темными, блестящими листьями.
Хозяйка толкнула покосившуюся дверцу:
– Проходи!
Иван шагнул через высокий порог.
Комнатуха неожиданно оказалась просторной – скорее всего, по причине почти полного отсутствия мебели и какой-либо домашней утвари. У подслеповатого оконца стояла узкая кровать с пружинной сеткой и проржавевшей стальной спинкой. На кровати, свернутый в трубку, лежал полосатый матрас. Сбоку притулилась кособокая самодельная тумбочка с гвоздем вместо ручки, на которой лежала раскрытая книга и стоял мутный граненый стакан с застывшим узором темно-красного цвета.
«Вино», – догадался Иван.
На пол, на кое-как уложенные щелястые широкие доски была брошена куцая и рваная циновка. Напротив кровати, у стены, стояли маленький стол с фанерной столешницей и хлипкая табуретка с отставленной в сторону ногой.
Но было прохладно, свежо, тенисто, словно на улице не набирала силу тяжелая дневная жара.
Иван растерянно озирался по сторонам и молчал.
– Что, не подходит? – с недобрым смешком спросила Любка. – Ну тогда прощевай! Ступай в гостиницу. Десять минут ходу, «Юность» называется. Только чья? Вот вопрос!
– Что – чья? – не понял он.
– Юность, – сварливо повторила Любка и нетерпеливо уточнила: – Так что, не подходит?
– Подходит. А там поглядим – посмотрим.
Она, кажется, удивилась, но ничего не ответила. Наверняка ее жилье спросом не пользовалось.
– Ну и устраивайся тогда. Обживайся.
А я тебе постельное принесу. А потом все обсудим.
– А плата? – спросил он. – Это обсудим прямо сейчас.
– Дорого не возьму, не за что. Пятерку в месяц осилишь?
Иван кивнул.
Любка постояла на пороге, словно раздумывая: спросить – не спросить? Но любопытство пересилило:
– А чего приехал? Ну, в смысле сюда? Отдохнуть?
– За счастьем, – ответил он и усмехнулся. – А счастье – это покой. На свете счастья нет, а есть покой и воля. Так вот, я за покоем. Да и море. Всегда мечтал жить на море.
Она покачала головой:
– За покоем, говоришь? Думаешь, если медвежий угол, провинция, значит, покой?
– Надеюсь.
– Да не надейся! – неожиданно зло, с отчаянием сказала она. – Море, говоришь? Да будь оно проклято, это море!
От растерянности и неожиданности Иван вздрогнул. Но Любка уже вышла из хибары, хлопнув кривой и щелястой дверцей.
В изнеможении он опустился на кровать. Пружины заскрипели, заныли.
«Зачем? – в который раз повторил он.
