Я изгонял демонов всю свою жизнь. Когда весь мир стоял на пороге разрушения — я попытался его спасти, но меня предал самый близкий человек, переметнувшись на сторону врага.Я очнулся в теле обнищавшего дворянина без семьи, чье имение было отдано под залог, а мир продолжают осаждать демоны. И первое, что я услышал:— О-о-о, глядите-ка, пацаны. Живой.— Ж-жаль, ч-что выж-жил, — добавил еще один....
Этот навязчивый страх прошил Тимофея Дмитриевича насквозь, пролился за шиворот костюма ушатом ледяной воды. Сами угрозы его страшили мало — ими сыпал любой зарвавшийся юнец, который не полагал, что его в кофейне должны обслужить бесплатно и с почестями. Но между ними и Митасовым было серьезное отличие.
Тимофей Дмитриевич прекрасно знал, как следует вести беседу с высокородными сопляками. Он выстраивал на их пути стену ледяного спокойствия, и об нее разбивались все их вопли, проклятия и обещания скорой кары. Эта тактика ни разу его не подводила.
Когда стену ледяного спокойствия растопил огонь — первобытный и дикий огонь, скрытый глубоко в глазах молодого Митасова. На своем веку Тимофей Дмитриевич повидал немало самозванцев. Воронцовы, Скавронские, Маврины, Лавсановы, Тальберги — столько знатных фамилий звучало в стенах этого офиса, когда их хозяева требовали бесплатных обедов и ужинов.
Но сегодняшний гость был другим. Он не разменивался на мелочи вроде слоеных тарталеток за счет заведения.
Митасов он взаправду или нет — это значения не имело. Свои слова делом он явно мог подкрепить.
Невзлин чувствовал, как холодок растекается по всему телу. Будто оцепенение, наложенное заклинанием, распространялось. Сколько ему там оставил гость? Пятнадцать минут? Они утекали и утекали быстро. Теперь чары сковывали еще и разум. Постепенно отмирали все мысли, оставляя лишь одну.
Так или иначе, Тимофей, ты пропал. Ты погиб. Это даже не описать пошлым выражением «угодил между молотом и наковальней».
Невзлин не был дураком. Он благоразумно не раздувал собственных конфликтов и старался не лезть в чужие, не пытался отхватить слишком больших кусков и держался поближе к сильному. Но даже так спокойствие сохранить не вышло. А может, и жизнь тоже…
Он хрипло выдохнул и дернулся. Любимое кресло неожиданно показалось до жути неуютным. Его мягкость привычно обволакивала, но сейчас это ощущение было опасным.
Не смей поддаваться панике. Рассуждай здраво. Как привык. Что мы имеем?
Путь действий только один — поднять трубку и сообщить Кесслеру о визите Митасова. О визите и его предложениях, нет, требованиях. Альтернативы этому варианту нет. Существовала, конечно, вероятность, что юнец блефует и через пятнадцать минут ничего не произойдет. Но она была слишком мала."
"После того, как он поднимет трубку и позвонит хозяину, он подпишет себе смертный приговор.
