Затем переводит взгляд на Давида, пару секунд не отводит от него глаз, а затем уже говорит мне: — Я так понимаю, домой со мной ты не поедешь? Не поддержишь мужа в этой непростой ситуации?
Уголки его губ опущены, глаза выражают печаль. Я осекаюсь, хватаю ртом воздух, но не могу сказать тех слов, которые пришлись бы ему по душе. Но этого и не требуется, он всё понимает и так.
— Понятно… — качает он головой. — Не стоило нам сюда приезжать. Всё у нас было хорошо…
Я бы поспорила с ним, наш развод был вопросом времени, но предпочитаю молчать.
— Я… — хриплю, горло режет, словно наждачкой.
Но Олег уже отвернулся от меня, присаживается на корточки перед детьми и долго смотрит им в глаза. Они в этот момент тоже глядят на него в ответ, не отводят свои глазки, словно чувствуют, что это их последняя встреча. Не знаю, отчего я так считаю, но почему-то кажется, что больше с Олегом мы не увидимся.
— Том, Гек, — говорит он с хрипотцой, будто ему тяжело произносить слова. — Я… Хотел быть вам хорошим отцом, но… Облажался… Надеюсь, вы будете меня помнить хотя бы иногда… Всё же я был не самым дерьмовым папашей…
— Олег! — шиплю, не желая, чтобы он учил детей плохим словам.
— Да уж, — усмехается он на мой окрик, — даже попрощаться как следует не могу. Дети… Надеюсь, ваш новый папа будет лучше, чем я…
— Новый папа? — хмурится Том, в уголках глаз у него скапливается влага.
Гек крепче стискивает штаны молчащего Давида, челюсти которого сжаты до невозможности.
— Давид — ваш настоящий отец, дети, — хмыкает Олег, я же тяжело дышу.
Но тут он смотрит на нас и говорит то, отчего у меня сердце замирает: — А вы не думайте быть такими уж счастливыми. Между вами еще очень много секретов. Не правда ли, Ева?
Сердце заходится ходуном. Не предполагала, что правда всплывет таким образом. Будущий бывший муж поднимается, напоследок прижав к себе детей, а затем, уже не глядя ни на кого, позволяет себя увести.
— Я с тобой! — кричит ему вслед стюардесса и кидает на меня испепеляющий взгляд.
— Мама? — смотрят на нас с Горским вопросительно две пары глаз.
И стоит в этот момент что-то ответить, только вот отвлекает чужой недовольный возглас.
— Вы идете или как? Дайте дорогу! — та самая нервная тетка, которая была недовольна вторжением Давида, прорывается вперед.
Видимо, уже насытилась представлением и поняла, что больше ловить нечего, вот и щемится.
— Нет-нет, проходите, — говорю я, Давид же подхватывает наш чемодан, и мы вчетвером выходим из зеленого коридора.
