— Етить тя, Акимка! Прохлопал Супятово! Дурень! Тебе про ляхов-то когда доложили, а? Все телился, обсосок! Кровь людская на тебе! Не споймаешь беззаконцев, я сам тебя мужицкого звания лишу! — орал напрасно.
Кто ж знал, что ляхи обнаглеют настолько, что под носом у ратной сотни так набезобразить смогут. Но на заметку взяли — стеречь надо глазастее. Ухи держать востро и упреждать любые набеги.
Андрей-то не особо слушал, все знал и так, что будет сказано воеводой. Смотрел на кутерьму людскую и досмотрелся. За углом большой хоромины приметил золотую косу Аришки.
С крыльца его снесло скоренько. Шагнул узнать, что понадобилось девке в такой-то день на шумном боярском подворье. Арина его заметила и вздохнула облегченно. Шумской чуть из сапог не выпрыгнул, когда понял, его дожидалась!
— Смотри, Арина, опять косой зацепишься, — сказал, да сам себя и укорил. Ведь не о том думал-то, пока шел к ней.
— Боярин, здрав будь, — поклонилась, звякнув навесями на очелье. — Я на малое время, уж прости, что так не к месту.
— Иди за мной, — заметил боярин, что девка сторожится, видать пришла с делом каким и не хочет, чтобы заметили. В одной руке туес, в другой узелок маленький.
Отошли чинными порядком в конюшню. Там окромя Буяна уж и не было ничьих скотин. Все под седлом, да на дворе.
— Что ты? — и в глаза ей заглянул.
А там опять сверкание весеннее, будто солнышком пригревает. Аринка взгляда не спрятала, улыбнулась и туесок малый ему протягивает.
— Боярин, не сочти за великий труд, отдай Демьяну Акимычу.
Ведь пожалел вчера меня, виры большой не стребовал. Тут пряники печатные, как он просил. — Шумской удивился, но туес принял, подвесил на седло Буяна.
— Передам, — заметил, что Аришка вроде-как замялась. — Еще что? Для Фаддея подарочек?
И язык прикусил от словоблудия. Ить тьму времени не говорил так по-веселому, аж до улыбки.
— Нет… Тебе вот, — и тянет ему узел.
Взял, любопытствуя, разметал ткань, а там…хлеб крупчатый, горячий еще. Дрогнуло сердце, не устояло перед такой заботой. Чтоб такие хлеба испечь к утру, надобно всю ночь не спать.
А пуще всего изумило — запомнила, что любит он, Шумской.
— Мне-то за что? — старался голос умерить, чтоб не трепыхался.
— За доброту, боярин. Пожалел меня вчера, так чем я отплатить могу? — улыбается, ей Богу, улыбается и без хитрости всякой.
— Сама пекла? — мог бы и не спрашивать. Вон глаза у Арины красные, правда, не спала…
— Сама, боярин, — поклонилась Ариша. — Вира-то с меня, не с холопки, а долги надо отдавать.
