Оставляет свадебный маникюр на моей коже. – Па-а-а! – переходит на ультразвук, и я зажмуриваюсь, прощаясь с барабанными перепонками.
– Потуги! – сообщает Ланская. – Не кричи, а тужься! Давай! Сейчас! – рявкает строго, но наша Банши и правда не реагирует, будто погрузилась в вакуум, внутри которого вопит и слышит только себя. – Так, папа, подключайтесь, иначе отправим на экстренное кесарево, – пугает доктор. Надеюсь, она несерьезно. Не отдам молодую красавицу под скальпель этим маньякам в белых халатах.
Им лишь бы кого порезать и зашить, рукодельницы хреновы.
– Тебе передали, чтобы ты тужилась, – откашлявшись, уговариваю Киру, а она зыркает на меня со злостью, словно это я виновник ее беременности и последующих мучений. Тем временем в моей голове крутится угроза про кесарево, и я в панике повышаю голос: – Тужься, бляха муха, иначе я к ним пойду сам ребенка доставать. Тужься!
На удивление, это срабатывает. Кира округляет глаза, захлопывает рот, теряется на доли секунды, а потом… начинает молча тужиться.
Сосредоточенно и усиленно. Едва уловимо мычит, но продолжает стараться.
– Вот так, умница, – подхваливают почему-то только ее, хотя я вообще-то тоже участвовал. Вспотел даже, пока убеждал эту вредину подчиниться.
– Тужься еще. Низом, а не лицом! Да, так лучше. Не дуй щеки! Молодец. Еще, – руководит Ланская, а я все в точности повторяю, как магнитофон.
Ни на миг не отпускаю руку Киры, в какой-то момент напрягаюсь вместе с ней, но вовремя вспоминаю, что мне, слава богу, рожать не надо.
Выдыхаю с облегчением, когда в кромешной тьме наступает просвет между пытками.
– Все, не тужься. Дыши, – дает отмашку врач. – Я скажу, когда.
– Дыши, Кирочка, – воспроизвожу на автомате таким севшим голосом, будто пленку зажевало.
Стянув шапочку, протираю ею Кире лоб, шею, треугольник между ключицами. Она больше не сопротивляется, не ругается, не требует выйти.
Устала. Обессиленно падает на подголовник, устремив взгляд в потолок, делает вдох и свободно выдыхает. Ослабляет хватку на моей онемевшей ладони. Накрываю ее лоб рукой, веду по мокрым волосам, приглаживая их назад, бережно массирую макушку и виски. Вторую кисть оставляю на тонком запястье, словно наручник. Сам же обреченно упираюсь лбом в край кресла-кровати. Я готов позорно отключиться, но…
– О-о, пошла! – доносится словно издалека.
