Дорога вилась через речку, где был проложен крепкий деревянный мост, всё дальше и дальше, в сторону темнеющего леса. Скоро начался кедрач, высокие исполины не теснились друг к другу, стояли точно колонны – величественные, исполненные достоинства. По веткам сновали белки. Промеж кедров росли осинки, дрожа на ветру, словно им было холодно. Виднелся дикий боярышник, кусты барбариса, папоротники раскинули свои резные листья, что иногда были с рост человека. Тихо в лесу, спокойно и мы невольно заговорили шёпотом, точно боясь потревожить хозяев.
Вдоль накатанной колеи тут и там виднелись красные и жёлтые шляпки мухоморов, раскидистые кустики вороньего глаза, алые ягоды кислицы, невысокий волчеягодник стыдливо жался к деревьям. За то время, что я здесь и до лесу дойти не удалось. Даша с Танюшкой и другими деревенскими бабами ходили по грибы и ягоды, а нам всё недосуг. Теперь есть время спокойно полюбоваться этим чудом. Чаща завораживала, манила к себе. Прилечь в знойный день под сенью дерева на мягкой зелёной траве, зачерпнуть воды из хрустального родника, облизнуть тонкую веточку и сунуть в муравейник, как делали когда-то в детстве, а после, посасывать её, щурясь от кислоты.
Куланбай точно почувствовал моё настроение, чуть придержал лошадку, та пошла шагом. Хорошо дышится, привольно. Воздух в кедровых лесах чистый, небеса раскинулись лазурью над кронами, доносился терпкий аромат живицы, грибного духа, свежесть близкого ручья.
– Отдохнуть пора, – придержал лошадь степняк, – подкрепиться.
Спорить я не стал, оставив телегу с кобылой на обочине, мы устроились под деревом на траве, разложили нехитрую снедь: хлеб, овощи, яйца, варёное мясо.
В лесу и у еды вкус другой, будто приправили её душистыми травами. Набрали воды из родника: сладкой, холодной, прозрачной как слеза.
– Давно мы не виделись, – утолив голод, Куланбай стал разговорчивее, – с того времени, как ты нам колодец поставил.
– Как живётся вам? – я решил разузнать больше о быте этого времени, у своих ведь не спросишь, начнутся ненужные вопросы, или того хуже – подозрения.
Степняк махнул рукой:
– А то не знаешь, – во взгляде сквозила грусть, – всё не так, как раньше. Оседлыми стали степняки, каждый к своей деревне привязан. Разве деды наши так жили? Сено косим на зиму, только иной раз не хватает его, а где здесь еды скоту отыскать, когда с декабря снегом заносит, не то что человек и лошадь не пройдёт? Опять же подати за скотину. Торгуем, конечно, так иногда себе в убыток.
