Мне вдруг пришло в голову, что она только что вернулась – дышала прерывисто, словно быстро бежала.
– Боюсь, что я пришел немного рано, – сказал я.
– О нет, доктор Шеппард, только что пробило половину восьмого. – Она остановилась и прибавила: – Я… я не знала, что вас ждут сегодня к обеду. Мистер Экройд меня не предупредил.
Мне показалось, что мой приход был ей почему–то неприятен. Но вот почему?
– Как ваше колено? – осведомился я.
– Спасибо. Без изменений. Я должна идти. Мистер Экройд сейчас спустится… Я… я зашла сюда проверить цветы в вазах.
– Она поспешно вышла.
Я подошел к окну, удивляясь, зачем ей понадобилось объяснять свое присутствие в этой комнате. Тут я заметил то, что мог бы вспомнить и раньше: вместо окон в гостиной были выходившие на террасу стеклянные двери. Следовательно, звук, который я услышал, не был стуком опущенной рамы.
Без определенной цели, а больше чтобы отвлечься от тяжелых мыслей, я старался отгадать, что это был за звук. Треск углей в камине? Нет, не похоже. Резко задвинутый ящик бюро? Нет, не то.
И тут мой взгляд упал на столик со стеклянной крышкой: если не ошибаюсь, это называется витриной. Я подошел к столику и стал рассматривать, что там лежало. Я увидел несколько серебряных предметов, детский башмачок Карла Первого,[8] китайские статуэтки из нефрита и разнообразные африканские диковинки. Мне захотелось поближе рассмотреть одну из нефритовых фигурок – я поднял крышку. Она выскользнула у меня из пальцев и упала. Я узнал стук, который услышал раньше.
Чтобы убедиться в этом, я несколько раз поднял и опустил крышку. Потом опять открыл витрину и стал рассматривать безделушки. Когда Флора Экройд вошла в комнату, я все еще стоял, наклонясь над столиком.
Многие недолюбливают Флору, но все ею восхищаются. Со своими друзьями она очаровательна. У нее светло–золотистые скандинавские волосы, глаза синие–синие, как воды норвежского фиорда, ослепительно белая кожа с нежным румянцем, стройная мальчишеская фигура, прямые плечи и узкие бедра.
Усталому медику приятно встретиться с таким воплощением здоровья.
Безыскусная английская девушка. А мое мнение, хотя оно и старомодно, что найти что–нибудь лучше – трудно.
Флора присоединилась ко мне и немедленно выразила еретические сомнения в подлинности башмачка.
– К тому же, по–моему, – продолжала она, – крайне глупо ценить вещи за то, что они кому–то принадлежали. Вот перо, которым Джордж Элиот[9] написала «Мельницу на Флоссе», – ведь это просто перо.
