В Лиговке шагает обычный мужичок Степан Трунов, пока не замечает на его пути опасного грабителя Егорова. Его добротная кожаная обувь с трудом противостоит ледяному покрытию, и он начинает спешить, бросаясь в оперу для спасения. Но слишком поздно — резкое движение угрожает его жизни. Трагический сюжет на фоне серых московских дней придает рассказу непростительную интригу и драматизм....
А ты ну прямо как на допросе.
— Устал я, Гена. Устал бояться.
— А чего ты боишься? Ты убивал? Нет. Грабил? Нет. Так чего тебе бояться? Ты же у нас писатель. Книгу пишешь. Статьи твои в газетах читаем, о том, как хорошо работает милиция. Чего тебе бояться-то?
— Понимаешь. — Слава достал пачку сигарет, закурил. — Я не могу так больше. Жить не могу. Я писать хочу. Книги хочу писать, киносценарии. Как другие. Понимаешь?
— Я-то понимаю. Пиши. Ты думаешь, я пишущих ребят не знаю? Представь себе, знаю. Так вот они каждое утро за столом горбатятся, а не мячики гоняют.
— Я работаю по ночам.
— В ""Архангельском”?
— Ты меня каждый день там видишь?
— Часто. Достаточно часто, чтобы понять, как ты живешь.
— А как я живу?
— Рассказать? — Гена сделал большой глоток и поставил кружку на стол. — А живешь ты, Слава Голубев, так. Из газеты ушел десять лет назад. Проработал год. Но ходить в редакцию по утрам не для тебя. Так! Молчишь. Ладно. Ты решил книгу писать. Ходил в Дом журналистов и рассказывал всем о том, какую напишешь книгу.
Слава взмахнул рукой, пытаясь перебить Гену.
— Погоди, — продолжал тот, — не перебивай. Я же не осуждаю тебя. Нет. Привык, значит, так тебе хотелось. Только вот что я тебе скажу. Сладко жрать одно, а деньги на жратву доставать — совершенно другое.
— Зачем ты мне все это говоришь? Какое ты имеешь право осуждать меня!
— Не визжи. Тихо. — Гена хлопнул ладонью по столу.
— Какое ты имеешь право осуждать меня, — перешел Слава на сдавленный шепот, — ты-то сам кто? Чего добился?
— Кто я? — Гена усмехнулся, — я современный человек.
— Что ты от меня хочешь?
— Вот это мужской разговор. Ты знаешь, что Нугзара взяли?.. Да не бледней ты, идиот, не сдаст он никого. Не бледней. У меня есть дело. Но одному мне его не поднять. Пойдешь со мной…
— Нет, Гена. — Голубев вскочил. — Нет. Пожалей меня. Он тяжело опустился на стул и заплакал.
