Но с началом революционных преобразований лесорубы куда-то подевались, на рынок перестали привозить подводы с дровами, и по квартирам перестали ходить заезжие продавцы с вопросами:
«Хозяева, в дровцах не нуждаетесь? Есть отменные, берёзовые, горят чище пороха!»
Накануне днём мама притащила разбитый деревянный ящик, который сейчас весело потрескивал углями в буржуйке. День подходил к трём часам пополудни, мягко проникая в комнату сквозь заиндевевшие окна.
— Рад видеть вас в добром здравии, Мариночка, — мягко сказал Николай.
Он всегда говорил негромко, будто робея, хотя общие знакомые утверждали, что Лохову палец в рот не клади, и на службе он умеет отдавать распоряжения самым наисуровейшим тоном. При виде мандаринов в вазе его глаза расширились: — О, откуда такая немыслимая роскошь? Ну надо же, настоящие мандарины!
— Угощайтесь, — дежурно предложила Марина, отчаянно надеясь, что Николай откажется, сделав вид, что терпеть не может мандарины, и вообще, только что съел пару фунтов и сыт по горло. Напрасно!
Нимало не смущаясь, он взял из вазы верхний мандарин и сколупнул с него кусочек корочки:
— Божественно! А запах!
Сама Марина позволила себе только один мандарин, когда собирала их с пола, и один мандарин съела мама, долго отнекиваясь:
— Нет-нет, Мариночка, тебе нездоровится, нужны витамины.
А я успею. Скоро лето. Да и безвременье рано или поздно закончится.
Безвременье… Лучшее слово к действительности не подбиралось: там, где бал правят голод, война и разруха, а время ожидания лучшей доли растягивается в бесконечность.
Это только часы радости бегут слишком быстро, даже если ты умоляешь их ненадолго замереть.
Красивые, длинные пальцы Николая со вкусом раздевали мандарин, и корочки оранжевыми лепестками живописно опадали на чёрный лак столешницы. Отделив дольку, Николай закинул её в рот и блаженно произнёс:
— Напоминает старое доброе время с пирамидами фруктов в витрине Елисеевского. Помню, однажды зимой папа привез из Абхазии целый ящик мандаринов. Мы даже кухарку угощали.
Марина с отвращением смотрела, как он поглощает дольку за долькой, и не понимала, как Николай прежде мог ей нравиться! От мысли, что она могла бы неосмотрительно выйти за него замуж, её окатило ужасом. Ведь замуж — это навсегда, навечно, до осинки над могильной плитой.
Мама подошла и собрала со стола апельсиновые корочки:
— Мы их засушим и будем класть в чай вместо заварки.
Она подала Николаю чашку с кипятком и протянула сахарницу с остатками сахарного зайца.
