Я даже испытываю странное злорадство, когда представляю, что Лёня будет есть безвкусные салатики и доставку. Он ненавидит еду из доставки.
– Ну, как же? Карина, ты ведь несерьезно?
Он прижимает Графа не так крепко как раньше. А будто старается передать его обратно мне.
- Лёня, это твоя собака, - напоминаю мужу.
- Но она привыкла жить здесь. У нее здесь и миска, и лежанка, и пеленка. Ну, какой переезд?
- У тебя тут тоже, милый, были и миска, и лежанка, но это не помешало найти писю помягче моей.
- Карина!
От злости Влад сжимает кулаки.
Граф пугается такой реакции и, соскочив с рук мужа, снова забивается под диван.
Ну да, я грубовата для изысканных манер Казанского. Ну, ничего, надеюсь другая окажется такой же возвышенной и нежной, мужу под стать.
- Ладно, я поняла. - Встаю на ноги, опираюсь рукой об стол, чтобы не шататься. У меня от нервов трясутся коленки и кажется, что вот-вот упаду. - Твоя собака это моя проблема. Не первая, так сказать.
- Если все будет хорошо, я, конечно, заберу Графа.
Вот, а теперь это волшебное слово отыгрывает назад. Не когда, а если.
Если будет – заберу. Если не будет – сама дрочись. Это только с собственными удовольствиями получается быть уверенным. Тогда на всю громкость звучит «когда». А как дело доходит до обязанностей, трусливо меняется на «если».
- Не утруждайся. Главное, уйди отсюда, поскорее, а то мне от тебя тошно.
И я не вру. Чувствую, как к горлу подкатывает ком и вместе со слезами хочется выблевать все это. Все то, что держу в себе – приличие, воспитание, манеры.
Если бы не они, уже бы крыла мужа матом, только успевай этажи считать.
- Я вещи завтра заберу. Или послезавтра. Хорошо? – Неуверенно мямлит Лёня. – Ты, главное, звони мне если что. Если любая помощь… или что-нибудь понадобится…в любое время, можешь набрать, я отвечу.
Он пятится задом, как какой-то вор. Закрываю глаза, лишь бы не видеть этого. Хочу запомнить своего мужа другим - величественным и сильным. Но вместо этого вижу лужу, наподобие тех, что оставляет Граф.
И не смотря на все это мне очень больно. И еще долго будет болеть, даже не смотря на то, что Казанский ушел. Так болит рука после ампутации и сердце после не случившегося счастья.
Щенок, почуяв, что мы остались одни, вылезает из под стола, прижимается ко мне мокрым брюхом и жалобно скулит. Плачет, вместе со мной. Осторожно беру его на руки, баюкаю, как ребенка, как делала со своими дочками, когда те были такими же крошками и реву. В голос. Надсадно. До хрипоты.
