Я продолжал говорить всем, что что-то не так, и они в ответ говорили мне, что все в порядке, а затем вводили мне еще какую-то чертовщину, которая в данный момент текла по моим венам.
Я знал, что они ошибаются, но я не мог видеть ясно, не говоря уже о том, чтобы понять смысл своего беспокойства.
Чем больше они не воспринимали меня всерьез, тем больше я беспокоился, пока не начал тонуть в беспокойстве по поводу чего-то, чего не мог точно определить.
Это было чертовски ужасное чувство.
В голове у меня все шло наперекосяк; только одно слово крутилось в моей голове, как заезженная пластинка.
Отец.
И только один голос повторял одно и то же слово снова и снова.
Шэннон.
Я понятия не имел, почему я так реагировал, но мое сердце билось на девяносто. Я знал это, потому что каждый раз, когда я думал о ней, аппарат, к которому я был подключен, начинал пищать и мигать.
Я плохо справлялся с тревогой. Это просто было не в моих силах. Адреналин, безусловно, но страх? Нет, я нихуя не справлялся со страхом. Особенно когда страх в моем сердце был за другого человека.
Когда мне все-таки удалось приучить себя смотреть телевизор, я продолжал думать: какого черта Пэт делает на экране? «Позднее позднее шоу» было пятничной вечерней программой, но эй, какого черта я знал? По-видимому, немного, поскольку я не мог отличить, в какой вечер недели это было.
Откинувшись на матрас, я моргнул, прогоняя сонливость, и попытался мыслить ясно.
Разъяренный, я крутил головой из стороны в сторону, ища продолжения.
Что-то было не так.
В моей голове.
В моем теле.
Я чувствовал себя так, словно попал в ловушку, узником этой кровоточащей кровати, и это было ужасно.
В ярости на мир и всех в нем, я постучал пальцами по матрасу и пересчитал потолочные плитки.
Сто тридцать девять.
Господи, мне нужно было выбраться из этой комнаты.
Я хотел вернуться домой.
Чтобы закупориться.
Да, я был в таком гребаном отчаянии, что больше не хотел оставаться в Дублине. Я переживал момент прихода к Иисусу и ничего так не хотел, как вернуться домой, в Баллилаггин, в окружении всего, что было мне знакомо.
Вернуться домой к Шэннон.
Господи, я действительно сильно облажался с ней.
Я отреагировал ужасно.
Я был идиотом.
Внутри меня снова поднялся гнев, к которому присоединились депрессия и опустошение, которые следовали каждый раз, когда я думал о том, что ждет меня в будущем — а это происходило каждую минуту дня.
Боль? Мне было чертовски больно, но мое тело сейчас волновало меня меньше всего.
