Я напряг свой хребет, зная, что не могу поддаться этому щенячьему взгляду.
— Я не думаю, что тебе стоит больше играть, Джонни.
— Я собираюсь играть, ма, — тихо ответил я.
— Нет.
— Да, ма.
— Джонни, пожалуйста.
— Я играю.
— Мне невыносима мысль о том, что тебе снова причинят боль.
— Ма, вот что я собираюсь сделать, — объяснил я, стараясь говорить мягким тоном. — Я знаю, это не то, что ты выбрала бы для меня, но это то, что я выбрал для себя, хорошо? Я хорош, ма. Я лучше, чем хорош. Это то, что я должен был делать в своей жизни.
Я не могу не играть, потому что ты боишься, что мне будет больно. — Я пожал плечами. — Это может случиться, когда вы переходите дорогу.
— Но это произошло не при переходе дороги, — парировала мама. — Каждая больничная койка, которую ты когда-либо занимал, а их было больше, чем я могу сосчитать на пальцах двух рук, была прямым результатом твоей игры в регби. — Она покачала головой. — Я не понимаю, почему ты так одержим желанием причинить себе вред.
— Тебе не обязательно понимать, — ответил я, зная, что нет никакого смысла пытаться объяснить это, когда она упорно пыталась помешать мне играть.
— Ты просто должна поддержать меня.
— Почему ты не мог заняться гольфом? — Мама зарыдала, уронив голову на руки. — Ты хорош в гольфе, любимый. Или плавание, или теннис?
Я протянул руку и похлопал ее по плечу. — Потому что я игрок в регби.
— О, Джонни…
— Просто поддержи меня, ма, — грубо сказал я. Сев прямо, я притянул ее к себе для неловкого полуобнятия. — И я обещаю, ты будешь мной гордиться.
— Я уже горжусь тобой, ты, большой дурачек, — шмыгнула она носом, смахивая слезы. — И это не имеет никакого отношения к гребаному регби.
— Приятно это знать, — пробормотал я. — Я думаю?
— А теперь хватит доводить твою маму до слез, — сказала мама, выдавив улыбку и вставая. — Скажи мне, как ты себя чувствуешь.
— Я в порядке, — ответил я, снова насторожившись. — Я только что сказал это тебе.
— Эмоционально, — ответила она, возвращая мне поднос с едой. — Я хочу знать, что ты чувствуешь в своем сердце.
— Развернув салфетку, она положила ее мне на колени и налила чашку чая из чайника. — Ешь, Джонни, любимый. Твой микки растет у тебя из живота.
— Со шрамом, — выдавил я, хватая вилку. — Я чувствую себя эмоционально чертовски израненным, ма.
— Следи за своим языком, — отругала она, ударив меня по затылку левой рукой, от которой я уворачивался, как от кровоточащей Матрицы, большую часть своей жизни. — Тебя вырастили, а не потащили наверх.
