За пятнадцать минут до прихода Сони конвоир отводит меня в преображенную до неузнаваемости подсобку. Когда-то в ней хранили хлам и старые бумаги, а теперь она сияет чистотой.
– Все для вас за ваши деньги, – неудачно шутит конвоир, присвистнув от развернувшейся взгляду картинки. Окно прикрывает дешевая хлопковая штора, возле стены покоится диван – небольшой, но судя по виду, новый, застеленный чистым постельным бельем. В углу поблескивает раковина, а за шторкой душевая кабина.
– Я просто в восторге, – протягиваю я.
– Что здесь будет потом?
– Так руководство давно собиралось придумать что-то такое, – объясняет конвоир. – Вас, крутых и влиятельных, много… Нужно соответствовать.
Вхожу в «гостиничный номер» и опускаюсь на диван, борясь с затопившим волнением. Только бы она пришла… И ничего плохого больше не случилось.
Через минуту конвоир распахивает дверь и отходит в сторону, разглядывая Соню плотоядным взглядом. Хмыкает что-то нечленораздельное и оставляет нас одних.
– Привет, – шепчет она, смотря на меня во все глаза. – Ты… ты похудел.
– Здесь невкусно кормят, – шепчу, не разрывая зрительного контакта. Кажется, если отвернусь, мираж развеется и вернется отвратительная реальность – тюрьма, зловоние, мат и беспросветность…
– Я принесла еду, – смущенно говорит Соня. Проходит в глубь комнаты и выгружает из большой сумки контейнеры, коробки, баночки… – Папа Паша испек пироги с капустой, мама Галя котлет нажарила, я сварила борщ и суп, они здесь, вот в этой баночке.
Ты сейчас поешь или…
– Сонь, я люблю тебя, – привлекаю ее к груди и жадно вдыхаю аромат кожи и волос. Задыхаюсь от чувств, не в силах справиться с их буйным потоком, захлебываюсь ими, а потом раскрываю в душе невидимый клапан, позволяя им плескаться внутри, как золотым рыбкам… – Очень люблю. Сразу тебя полюбил, как увидел, слышишь? Сразу… Когда обнаружил спящей на своих бедрах. Ты такая смешная была, помнишь? Колпак сполз на бок, волосы взъерошенные, ты…
– Марк… – всхлипывает она и целует мое лицо.
Плачет, а я сцеловываю слезинки, как воду из целебного источника. Горькие, а мне они кажутся самыми сладкими на свете…
– Люблю. И никогда не опущу. Даже, если я останусь здесь надолго, я…
– И я тебя люблю, Барсов, – улыбается она. – Сразу влюбилась, как только ты меня поцеловал на крыше. Что теперь будет? – она доверчиво кладет голову на мое плечо.
– Ребенка больше нет.
