Софья не видела, как текли ручьём слёзы по впалым дедовым щекам, как сжимались его желваки, когда рассказывала она ему о том, как бил её, куда попало Пахом, как рвал её платье, как калечил её тело. Дед Матвей лишь прижимал к себе, сидевшую на земле девушку и качал её, баюкал, как ребёнка. И когда Софья закончила, он повернул к себе её лицо, ухватив её двумя руками за щёки и заговорил, стараясь унять дрожь:"
"– Вот что я тебе, внучка, скажу, что было, то прошло и быльём поросло. Трудно, очень трудно такое забыть, но однажды придёт такой день, когда ты отпустишь всё, вот просто так, как на одуванчик подуешь – и нет его, и тут так же – дунешь и ничего не останется, и душа очистится.
А слёзы, слёзы – это хорошо. Вот когда молчала ты, да в себе горе своё носила, вот тогда было плохо, а сейчас хорошо. Нарыв прорвался, и всё вышло, поплачь, поплачь, внученька, пусть всё плохое уйдёт с теми слезами, утечёт за моря-окияны, превратится в дождь чистый, вешний. А дитё – это хорошо, дитё оно завсегда на радость приходит в это мир.
– Не смогу я его полюбить, деда, каждый раз буду в нём рожу проклятую Пахомовскую видеть-вспоминать.
– Сможешь, внуча, сможешь, это ты пока что так говоришь, а как народится дитятко, да прижмёшь его к сердцу, ручки его махонькие поцелуешь, пяточки, волосики – так и оттает твоё сердце. Что твой Пахом, о трёх головах? Или может безногий?
– Нет, деда, обычный он человек.
– Ну, так и вот, стало быть, и робёночек хороший будет телом. А за душу ты не переживай, душу-то не отец даёт, и даже не мать, а Сам Господь Бог, а он Сердцеведец доброе сердце в каждого вкладывает, душу светлую, ясную вдыхает.
Это уж опосля душа чернеет, когда вокруг смотрит и дурное видит. А мы такому случиться не дадим. Я, знаешь, как любить его буду, дитятко это?
Дед Матвей всхлипнул, не удержавшись, и вытер рукавом лицо:
– Да ведь мы всю жизнь со старухой деточек-то ждали, да не дал нам Господь. Но мы не озлобились, нет, и веры не потеряли. Потому как Ему-то виднее, кому, что и сколько давать.
А сейчас ты у меня появилась на старости лет, и малютка этот будет. Всё у нас будет хорошо, со всем справимся, девка. Не горюй! Ведь ты не одна.
Софья обняла деда Матвея и припала к его груди:
– Дедушка, ты прости меня, прости, за всё! За мою неблагодарность, за то, что о себе только и думала. Я больше никогда так не скажу, что жить не хочу.
– Вот и славно, вот и правильно, внуча. А теперь пойдём в дом, гляди-ко, гроза начинается.
