Мы с доченькой за печью схоронились, иначе и не знаю, что и сотворил бы он с нами.
– Да с чего же такое горе-то приключилось? Али пьяный он? – спросила баба Стеша.
– Нет, ни капли в рот не брал, – ответила Устя, устало опустив лицо в ладони, – Сон ему какой-то дурной привиделся, во сне он всё Софью звал, а как пробудился, так и сделался, как зверь дикий.
Баба Стеша затеплила лучину.
– Да что же у тебя с лицом-то, детонька? – охнула она, повернувшись к Усте.
Та ничего не ответила, лишь уронила голову на руки и горько заплакала.
– На-ко, дед, подержи дитё, – она сунула в руки мужу свёрток со сладко спящей Тусей.
– Милая ты моя, – вздохнула сердобольная старушка, и, подойдя к Устинье, обняла и прижала к себе."
"– Вот, дед, а ведь говорила я, когда Софьюшка наша пропала, что Пахом тут причастен, – она посмотрела на супруга и сердито закивала головой.
Устинья быстро подняла лицо из ладоней, и, взглянув на старушку, схватила её за запястье:
– Бабушка, ты тоже так думаешь? Да? Скажи мне!
Баба Стеша присела на стул, вздохнула:
– Ох, не знаю я, дочка, доказательств у меня нет, потому и молчали мы с дедом.
Как на человека напраслину станешь говорить? А душой-то чуяла я, что виноват Пахом. Что неспроста пропала Софьюшка. Видела я, как он глядел на неё тогда, на пожарище.
– На пожарище, – повторила эхом Устя, пытливо глядя бабе Стеше в глаза.
Та кивнула, не отводя взгляда от Усти:
– Думается мне, что и пожар тот был его рук делом.
– Господи, – Устя вновь уронила голову на руки, закачалась из стороны в сторону, застонала.
– Ну-ко, ну-ко, девка, – засуетилась баба Стеша, – Так и самой одуреть недолготь. Дай-ка я тебе травки заварю пользительной, так не то и молоко пропадёт. Всё, хватит думать. Сейчас на стол соберу, завтракать станем. А после спать ложитесь вместе с ребёнком, а мы с дедом выйдем прогуляться малость.
– И то верно, надоть пройтись, – кивнул дед.
После того, как все поели, и баба Стеша проследила за тем, чтобы Устинья выпила отвар «от нервы», как она выразилась, Устя с дочкой прилегли на кровать и тут же уснули обе после всех потрясений и бессонной ночи, а дед Григорий с бабой Стешей собрались, и на цыпочках, тихо ступая, вышли из избы.
На улице стояло морозное раннее утро. Деревня ещё только просыпалась, хозяйки растапливали печи, шли в хлева – кормить скотинку, мужики собирались на работу, а ребятишки досматривали сладкие сны, какие снятся только в детстве.
