– Он самой, – подтвердил дед, – А нынче-то открыл я его.
– А почему? – всё ещё не понимая, спросил Иван.
– Знать время пришло встретиться вам.
– Нам?
– Ведь ты Иван? – настороженно поглядел на него дед.
– Иван…. А ты откуда, отец, знаешь?
– Хм, – снова крякнул дед, – Дак внуча рассказала. Софьюшка.
– Софья?! – воскликнул Иван поражённо, – Она здесь? Она жива?
– Ещё как жива, – улыбнулся дед, – Уж я берёг её.
Иван упал перед дедом на колени и припал головой к его ногам:
– Спасибо тебе, отец…
– Да чего ещё, а ну подымись, не ровен час Кима выглянет, нас звать.
А тут ты – лоб передо мной расшибаешь. Не позорь меня, вставай давай.
– Какая Кима? Куда звать?
– Повитуха.
– Повитуха? – эхом повторил Иван вслед за дедом, – Софья…
– А что такого? – возмутился дед, – Правнук у меня нынче родился! И посмей мне только радость эту испоганить! Чтоб ни слова я не слышал о той гадине, что с Софьюшкой сотворила такое. Мой это правнук, и моя внуча, и точка. А тебе коль что не любо, вон она дорога-то обратная, ещё не закрылась.
Ступай с Богом!
– Нет, отец, – тихо ответил Иван, покивав головою, – Никому я Софью не дам в обиду и сам сроду не обижу. И дитя её, как родного приму. Ежели только она мне это позволит. А Пахома…
Иван сжал скулы.
– Нет его больше в живых. Некому трепаться об том.
Дверь избы распахнулась, и в клубах пара выскочила на крыльцо тётка Кима.
– Радость! Радость! Сын у нас родился! Пляши, Матвей! Пляши, Иван!
И мужики, переглянувшись, сорвались с места, и, перегоняя друг друга, ринулись в избу.
***
Прошло три года."
"Устинья жила в своём доме и растила красавицу дочку Наталью. Сватался к ней Григорий, кузнец, да она пока отказывала, приглядывалась, думала. Иван с Софьей обвенчались и подняли свою избу, недалече от дома матери, которая наконец-то зажила спокойно, глядя на счастье сыночка Ванюшеньки. Софья ждала второго ребёнка, глазоньки её видели солнце каждого Божьего дня ясно и отчётливо, радуясь и благодаря за всё. Бабка Стеша и дед Григорий ещё были живы и передали Софьюшке её тятенькины картиночки, которые они берегли в память о ней, с надеждою, что она вернётся однажды, и теперь уже сыночек Матюша играл теми дощечками, сидя на половичке у печи.
Дед Матвей сказал, что пока ходють ноги, будет он жить в своей лесной избушке, а уж потом может и переберётся к ним на житьё. Гликерья, Пахомова сестрица, жила вековухой, стала кроткой и много молилась, отмаливая грехи братца и матери, и почти не общаясь с людьми…"
