Спустя несколько минут крики стихли, и лишь хруст и хлюпающее чавканье заполнило поляну. Иван стол недвижим, наверное, стоило бы влезть на дерево, пока волки были заняты Пахомом, он это понял только сейчас, но тут же осознал, что уже поздно, и лучше не шевелиться, в надежде на то, что звери его не заметят. Вскоре кровавый пир был окончен, и звери, вытянувшись в шеренгу за вожаком, засеменили в лес. Проходя мимо Ивана, вожак остановился и поднял морду. Иван, не дыша, смотрел на него, не отводя глаз. Волк смотрел долго и пытливо, склонив голову набок.
Остальная стая наблюдала за ним. Наконец, волк отвернул свою морду и трусцой побежал к тёмной полосе деревьев. Иван выдохнул, глядя им вслед, и когда последний из волков, скрылся во тьме, тихо прошептал, обращаясь то ли к зверю, то ли к Богу, то ли ещё к кому:
– Спасибо за справедливость…
Глава 24
– Не могу больше, тётка Кима! Умираю!
– Да вот как же! Здрасьте-пожалуйста, помирать она собралась! А кто ж родить тут будет? Я?
– Не могу я…
– Всё можешь, осталось всего ничего! Вон и темечко уже вижу! Светленький дитёнок у тебя, волосики-то льняные, ну, чистый ангел! – умилилась повитуха.
– Отдохни малость, отдышись, – велела она, и тут же вновь потянула Софью за руку, – А вот теперь давай, тужься, тужься родимая!! Ну!!
– А-а-а! Не могу!
Тётка Кима засуетилась, быстро подставляя чистую пелёнку и разворачивая крохотную головку своими умелыми, опытными ладонями, вот уже показалось плечико, вот второе, повитуха просунула пальцы под мышками младенца, ещё раз развернула его, и, одним ловким быстрым движением вынула его из материнского чрева, и приподняв между ног роженицы, ликующе воскликнула:
– А!! Софьюшка!! Погляди-ка, девка, какого богатыря мы родили с тобою!! Сын у тебя!!
Тётка Кима весело смеялась, в то время, как руки её уже сами по себе, наученные многолетней привычкой, делали своё дело – она протёрла дитю личико, открыла ему ротик и быстрым движением пальца, обёрнутого чистой тряпицей, очистила от слизи горлышко, а затем звонко шлёпнула по мягкому месту.
В ту же секунду избу огласил громкий, заливистый первый крик младенца.
Во дворе дед Матвей, по сотому разу обходивший избу, не в силах сидеть в бане, остановился и замер перед окнами, прислушался, а затем, скинув с головы шапку, подкинул её вверх, притопнул ногой, и, выведя вприсядку коленца, во все лёгкие закричал:
– Ура-а-а!!
А после уткнул лицо в шапку и заплакал, плечи его вздрагивали от рыданий, но то были слёзы радости, слёзы ликования.
