Роман открывает новый цикл произведений Акунина. Британский подданный Николас Фандорин, потомок знаменитого российского сыщика Эраста Фандорина, едет в Россию. Древние тайны московских подземелий, семнадцатый век – и современный герой в хорошем английском костюме... Все это – новый роман Бориса Акунина!...
– Как вы не понимаете! Если без Бога, то даже такой добрый и мудрый человек, как вы, способен на любое злодейство. Я хуже вас – корыстнее, глупее, тщеславнее. Я нарушал чуть ли не все Божьи заповеди, я убил на своем веку по меньшей мере семнадцать человек. Но каждый раз, вонзая клинок или спуская курок, я знал, что совершаю смертный грех. А вы убиваете друга и почитаете это за подвиг!
Раздался звон, это из бессильных пальцев правой руки выпал кинжал.
– Яд действует еще быстрее, чем я думал, – сказал как бы про себя Вальзер.
– Я умираю, спасите! – в отчаянии простонал Корнелиус.
– Нет. Оставить вам жизнь было бы непростительной слабостью, худшим из преступлений.
Ни на что больше не надеясь, фон Дорн сжал в кулак пальцы левой, еще не омертвевшей руки.
– Нет! Худшее из преступлений – вероломство. Нет ничего отвратительней, чем сломать веру – в Бога ли, в того ли, кого считал другом и любил, кому доверял.
– Я тоже полюбил вас! Я и сейчас вас люблю! – Вальзер порывисто шагнул к обреченному – было видно, что слова капитана задели его за живое. – Но Человека я люблю больше, чем себя и вас! Жаль, что вы умрете, так и не уразумев…
Левая рука фон Дорна еще не утратила чувствительности. Полуокоченевший мушкетер схватил ею аптекаря за ворот и, вложив в это движение всю свою силу, всю жажду жизни, рывком впечатал голову отравителя в угол стола.
Вальзер обмяк, без звука сполз вниз.
«Скорей, скорей», – шептал Корнелиус, раскачивая стул. Наконец удалось оттолкнуться от стола достаточно сильно, чтобы вместе со стулом опрокинуться на пол. Боли от удара фон Дорн не почувствовал. Холод разливался по руке от плеча к локтю. Только бы дотянуться до кармана, в котором у Вальзера лежит противоядие!
В тот самый миг, когда пальцы коснулись рельефного стекла, вдруг начало неметь запястье.
Корнелиус с трудом согнул локоть, поднося пузырек к губам. Если пальцы разожмутся – всё, конец.
Стеклянную пробку выдрал зубами. Влил в рот остаток лилового эликсира, до последней капли, обессиленно откинулся навзничь.
Не слишком ли поздно?
Сначала показалось, что поздно: хотел сглотнуть слюну и почувствовал, что не может. Вот и горло вышло из повиновения.
Успеть бы произнести молитву, пока не отказали губы и язык, подумал Корнелиус, и в ту же секунду вдруг ощутил, как саднит правое плечо – то самое, которым он, падая, ударился об пол.
