Он расхохотался:
— Кто кого приковывает? Ты Арпада или он тебя?
— Довольно, убери немедленно! — возмутилась она, опуская пультом жалюзи."
"Комната погрузилась в темноту.
— А теперь уходи отсюда! Зря я тебя в дом пустила.
— О! Я же просто пошутил… — ретировался Хищник.
— Я опустила жалюзи и выставила его из спальни, — рассказывала Софи. — Верь мне, Арпад. Ты — мужчина моей жизни. После налета в Ментоне я месяц скрывалась в Италии. Поэтому ты и не смог со мной связаться после отъезда из Сен-Тропе. Поэтому я и чувствовала себя виноватой, что потеряла тебя.
С тех пор как мы встретились, я никогда тебе не изменяла… в сексуальном смысле.
Она тут же пожалела, что так выразилась. Арпад обессиленно прошептал:
— Но изменяла в духовном, верно? Это ведь ты мне призналась, что любишь Хищника?
Она молчала.
— Говори! — крикнул Арпад. — Говори же, черт бы тебя драл! Ты любишь Хищника?
— Не хочу отвечать и не хочу лгать, — прошептала она.
Ему вдруг захотелось все здесь разнести. Схватить какое-нибудь кресло и стереть с лица земли этот дом.
Их любви больше не существовало. Он не желал здесь больше находиться.
— Арпад, я люблю тебя больше всего на свете! — сказала она со всей нежностью, на какую была способна. — Больше, чем кого бы то ни было! Мужчина моей жизни — это ты.
— Но его ты тоже любишь! Ты на самом деле любишь двоих!
Ее ответ был невероятно бестактным:
— Тебе незачем ревновать, он — то, чем ты быть не можешь.
— Ах, какая прелесть! Спасибо, мне сильно полегчало!
— Но я хочу быть с тобой! Я строила свою жизнь с тобой! Это ты отец моих детей!
— То, что ты со мной делаешь, ужасно! Если бы ты действительно любила меня, ты бы никогда меня так не мучила!
Она разрыдалась.
Ее слабость только подстегнула его:
— Кончай распускать нюни, в этой истории жертва — не ты!
— Но это все сильнее меня! Я жертва своих порывов и потребностей!
— Это не просто порывы, Софи, это чувства!
— А что можно поделать с чувствами? Только в них мы и свободны.
Они долго молчали. У обоих не оставалось сил.
Арпаду захотелось выпить. Он достал из бара бутылку коньяку и налил два больших бокала. Отхлебнув несколько раз, она закончила свою исповедь:
— Сан-Ремо должен был стать нашим последним налетом. Я себе это обещала. Не столько из страха перед опасностью, сколько потому, что я видела — ритм учащается. Я боялась, что подсяду на это. Каждый новый опыт оказывался сильнее предыдущего. В моих венах словно струился яд. Это надо было немедленно прекращать.
