Исаврик сидел со скрещенными руками, явно очень довольный тем, как подействовали его слова, а Корнут вызвал Цицерона, чтобы тот дал ответ на предложение.
Цицерон медленно встал, поправил тогу, огляделся по сторонам и откашлялся — всегдашние проволочки, дававшие время подумать.
— Могу я сперва поздравить благородного Исаврика с установлением таких удачных родственных связей, о чем он только что объявил? — начал он наконец. — Я знаю этого юношу как храброго, умеренного, скромного, рассудительного, отечестволюбивого, отважного в бою и обладающего спокойным, трезвым рассудком, — словом, у него есть все, что должно быть у зятя.
Нет у него в сенате более ярого защитника, чем я. Он непременно достигнет высших должностей. Не сомневаюсь, что он станет консулом. Но станет ли он консулом, когда ему нет еще и двадцати и только потому, что у него есть войско? Это другое дело. Граждане, мы начали эту войну с Антонием, отстаивая правило, согласно которому ни один человек — каким бы одаренным, могущественным и честолюбивым он ни был — не должен стоять выше закона.
Всякий раз, когда за тридцать лет моего служения государству мы поддавались искушению обойти закон — тогда часто казалось, что это делается по веским причинам, — мы оказывались еще ближе к краю пропасти. Я помог принять особый закон, даровавший Помпею неслыханную власть для войны с пиратами. Война закончилась большим успехом.
Но самым длительным последствием принятия закона стало не поражение пиратов. Опираясь на этот закон, Цезарь смог править Галлией почти десятилетие и сделался чересчур могущественным, чтобы государство могло его сдержать. Я не говорю, что младший Цезарь подобен старшему. Но я говорю: если мы сделаем его консулом и, по сути, отдадим под его начало все наши войска, то изменим тем самым правилам, ради которых сражаемся, ради которых я вернулся в Рим, когда был уже готов отплыть в Грецию.
Это разделение властей, ежегодные свободные выборы всех магистратов, суды и присяжные, равновесие между сенатом и народом, свобода слова и мысли — все то, благодаря чему Римская республика стала самым возвышенным творением человечества. И я лучше умру в луже собственной крови, нежели предам то, на чем все это основано, а это в первую очередь и всегда — равенство перед законом.
