Я принялся умолять его:
— Если не ради себя, то ради меня… Ради твоих друзей и ради Марка — пожалуйста, уходи!
Видимо, упоминание о сыне подействовало. Цицерон вздохнул.
— Что ж, хорошо. Но это совершенно бесполезно.
Я вышел, чтобы дать ему одеться, и побежал по дому, отдавая приказания — чтобы немедленно подали носилки, приготовили к отплытию лодку с моряками на веслах и заперли ворота и двери в тот самый миг, как мы покинем виллу, и чтобы домашние рабы ушли из дома и спрятались, кто где сможет.
Мысленно я уже слышал размеренный топот легионерских сапог — все более и более громкий…
Через какое-то время — слишком долгое! — появился Цицерон, выглядевший так безупречно, будто он держал путь в сенат, чтобы сказать речь. Он прошел по вилле, прощаясь с домочадцами. Все были в слезах. Цицерон огляделся напоследок, словно говорил «прощай!» дому и своим любимым вещам, а потом забрался в носилки, задернул занавески, чтобы никто не мог видеть его лица, и мы вышли за ворота.
Однако рабы, вместо того чтобы удирать со всех ног, принялись хватать любое оружие, какое могли найти, — грабли, метлы, кочерги, кухонные ножи — и настояли на том, чтобы отправиться с нами, окружив носилки неуклюже построенной фалангой. Мы немного прошли по дороге и свернули на тропу, что вела в лес. Между деревьями виднелось море, сиявшее на утреннем солнце. Казалось, спасение уже близко, но в конце тропы, там, где она выходила на берег, появилась дюжина легионеров.
Рабы, возглавлявшие наш маленький отряд, встревоженно закричали, а носильщики принялись торопливо разворачиваться. Носилки опасно качнулись, и Цицерон чуть не вывалился на землю. Мы спешно повернули назад и обнаружили, что путь перегорожен другими солдатами.
Мы оказались в ловушке — нас было гораздо меньше, и мы были обречены. Тем не менее мы решили принять бой. Рабы поставили носилки и окружили их.
Цицерон отдернул занавески, желая посмотреть, что происходит.
Увидев, что к нам быстро приближаются солдаты, он крикнул мне:
— Никто не должен сражаться!
А потом обратился к рабам:
— Положите оружие! Ваша преданность для меня — большая честь, но единственная кровь, которая должна здесь пролиться, — моя!
Легионеры обнажили мечи. Военный трибун, возглавлявший их, был грубым, волосатым и смуглым. Его брови под козырьком шлема образовывали густую черную линию.
