Вот стоит она, вся такая прекрасная, и смотрит на тебя, как будто ты в лучшем случае недоумок! И как будто рентгеном тебя просвечивает, прикидывает – сойдёт, не сойдёт? И для чего сойдёт? Время весело провести или, может, детей завести? А я, стало быть, в это время должен во всей красе себя показать, годность продемонстрировать, а то ведь мало ли чего рентген покажет!
Он приподнялся, зашевелился рядом, стал толкаться, поправляя разваленные подушки, и Аллу радовала возня, так ей нравились его близость, запах, ощущение сильного тела рядом.
…Должно быть, она самка, истосковавшаяся по самцу. Фу, какая гадость.
Он пристроил подушки, лег на них и подтянул к себе Аллу.
– Тебе с той стороны не холодно?
– Мне ни с какой стороны не холодно. Мне местами даже жарко.
Он подумал и осведомился:
– Какими такими местами?
И они какое-то время возились под одеялом, прижимаясь и трогая друга друга, и это было так прекрасно, так правильно – трогать друг друга, обниматься, сплетаться, сходиться телами, приноравливаться и приспосабливаться к этому новому чувству, когда ничего не запрещено и ничего не опасно, и все еще впереди, и никто и никогда их друг у друга не отнимет.
Они же есть!..
Вот эта рука есть – твердая, непривычная, прекрасная, пальцы все в цыпках. Можно поцеловать пальцы и озаботиться спасением их от цыпок. А как же?.. Эта рука теперь принадлежит ей, и она должна о ней как следует позаботиться! И щека есть – щетинистая, обветренная, с неровной полосой, как будто выжженной загаром. Лоб, подбородок и кожа под глазами значительно светлее щек, это потому, что он катается в очках и куртке! И шея, как у римского легионера, широкая и сильная, очень красивая.
Ах, какая красивая шея!.. И все остальное тоже прекрасно – и дальше, и ниже, и шире, и больше!.. И всего этого так много, и все это так интересно, и можно изучать и прилаживаться, и ничего, ничего не бояться!..
– Как ты мне нравишься, – сказала Алла. – Везде нравишься. У тебя замечательные руки.
– А ноги?
Она захохотала и стала брыкаться.
Замечательные ноги, длинные, твердые, сильные, как-то в один момент со всех сторон прижали её к простыне, и она больше уже не могла брыкаться. Прямо перед собой она увидела его серьезные серые глаза, очень светлые, странно светлые на загорелом лице.
– Ты ела яичницу, – сказал Павел тихо. – Ты её просто ела, потому что тебе очень хотелось есть. У тебя ухо двигалось и завиток вот здесь. У тебя завитки, знаешь?.. И щеки горели. И я в тебя влюбился.
