От страха Иван даже не заревел, а завыл, глядя на отца потемневшими от ужаса расширенными глазами и широко разевая розовый, совсем младенческий ротишко.
С тех самых пор телефоны Иван ненавидел и боялся.
И не зря.
В прошлом году тот же самый телефон — телефон-предатель, телефон-злодей — сообщил им, что бабушка умерла…
— Папа… — повторил Иван, не отводя глаз от телефона. И даже попятился немного.
Степан злобно сунул трубку в гнездо.
— Все в порядке, — сказал он преувеличенно спокойно. — Просто мне срочно нужно на работу.
— На работу? — переспросил Иван упавшим голосом.
Он явно не верил, что отец так расстроился из-за работы.
Как все очень одинокие и не слишком защищенные дети, он склонен был видеть в простых и обыкновенных событиях самое худшее, а сегодня события явно не были обыкновенными."
"— Ты не знаешь, где я рубашку бросил? — спросил Степан, стараясь отвлечь его и разрываясь от внезапно навалившейся жалости к нему и обиды на жизнь, которая в последние несколько лет преподносила им обоим исключительно неприятные сюрпризы.
— Знаю, — приободрился Иван. — Ты ее в своей спальне на кровать бросил. Только она потом на пол упала.
— На пол? — переспросил Степан машинально. Он уже не думал об Иване. Он думал только о том, что происходит в Сафоново и как бы сделать так, чтобы уже там оказаться и начать контролировать ситуацию.
Чего бы он только не дал сейчас, чтобы Ивана в школу отвез кто-нибудь другой! Чего бы он не дал, чтобы хоть на день перестать метаться между работой и ребенком, который, несмотря на свои восемь лет, все еще был удручающе мал и ничем не мог помочь Степану в вопросах собственного воспитания.
Он не мог оставаться дома один, он сразу же начинал плохо учиться, если Степан хоть на неделю ослаблял контроль, он не засыпал, если отец не успевал приехать домой к ежевечерней церемонии укладывания в постель, он не давал ему разговаривать по телефону — как только Степан садился с трубкой на диван, Иван моментально пристраивался рядом, укладывал голову ему на живот, обхватывал ручками-палочками за шею и начинал удовлетворенно сопеть, как щенок, до отказа налакавшийся теплого молока.
Иногда Степан стряхивал его с себя, но чаще всего у него не хватало духу.
— Вот она, пап! — Иван стоял в дверях, совершенно одетый, и смотрел на него преданно. В руках у него была свежая Степанова рубаха — огромный ком. Он очень старался услужить и отвлечь отца от грустных мыслей.
— Спасибо, — пробормотал Степан. Рубаху надевать было нельзя.
