Спина прямая. Плечи отведены назад. Подбородок немного выдвинут вперед. И полная, абсолютная невозмутимость.
Откуда она взялась у Андрей? Бог весть. Просто он не мог нервничать. Не получалось. Наверное, перегорел. Ведь если долго переживать, то рано или поздно происходит утомление от тревоги. И, как следствие, наступает спокойствие. Вот, наверное, и тут что-то подобное произошло.
Наконец едва заметно скрипнула дверь, и десятник пригласил Андрея. Сам из комнаты не выходя. Парень кивнул и все так же сохраняя молчание вошел.
Перед ним предстал царь.
Он в привычной для себя манере находился за огромной книгой, которую читал, водя палочкой. Какой? Не ясно. Да Андрею было и не важно.
Парень вошел. И тут же сделал то, что заранее планировал.
— Государь, — на выдохе произнес он. И в слитном движении, приложив правую руку к сердцу, поклонился. Достаточно глубоко, но по-японски, не сгибая спины.
У царя взлетели брови.
Во-первых, парень его опознал, хотя никогда не видел, как царю сказывали.
А во-вторых, манера приветствия выглядела совершенно непривычной. Вроде простая. Но чувствовалось в ней что-то… и уважение, и самоуважение.
— Каким был ваш путь? Легок ли? — поинтересовался Иоанн. — Я слышал, что на дорогах неспокойно. Тати озоруют.
— Слава Богу, — ответил Андрей, разгибаясь и становясь прямо. Плечи отведены назад. Спина — словно стержень проглотил. — Государь, мне сказывали, что не прилично приходить к тебе с пустыми руками. Но я беден.
Почти все мое имущество — на мне. Поэтому, прими, не побрезгуй. — сказал он и протянул свиток.
— Что сие? — не принимая его, поинтересовался царь.
— Вирши хвалебные.
— Так читай.
Андрей удивленно вскинул бровь, не ожидая такого поворота. Но Иоанн лишь едва заметно улыбнулся кончиками губ и кивнул. И парень развернув свиток, начав читать на распев с максимальным выражением.
Сначала он прочитал сборную солянку стихотворения «На взятие Казани», которую Алиса попыталась изобразить.
В рамках совершенно непривычной для эпохи силлабо-тонической нормы стихосложения. Ее еще просто не придумали. Поэтому звучало это все ОЧЕНЬ необычно, хотя складно и мелодично. Не говоря уже о звучании и общей компоновке, выбивавшейся чуть более чем полностью из всего, что царь читал либо слышал.
Там было все, что удалось хоть как-то склеить друг с другом. Кусок из «Бородино» Лермонтова. Кусок из какой-то песни XX века. Кусок еще откуда-то.
