В мрачном трущебе, где время остановилось во времена оккупации, началась колонна узников — мужчины в белых робах, выстроенные в строгую форму. Сквозь железные ворота лагеря, как живой поток, накатывались на осажденную территорию. Воздух напряжен и холоден, чувствуется приближение страшной неизвестности за каждым углом....
По плечам рассыпались давно не мытые белокурые волосы.
Ильза Краузе была неплоха собой. Худощавое лицо, вздернутый нос, покрытый копотью, запавшие, но все еще красивые глаза. Впрочем, в данный момент в них не было ничего мечтательного или романтичного.
Ильза сочилась злобой, тряслась, в отчаянии царапала землю. Если бы ненависть могла убивать, то капитана Никольского уже не было бы на свете. Она испытывала боль, бедро ее кровоточило, но ненависть была сильнее.
— Будь проклят! Ты кто такой? — прохрипела Ильза, кусая губы.
— А зачем тогда спрашиваешь, если все про меня знаешь? — Он поднял пистолет, направил ствол ей в лоб. — Ладно, знайте, фройляйн Краузе, что я сотрудник советской контрразведки, капитан Никольский.
Она оскалилась, обнажила хищные, идеально ровные, но все же прокуренные зубы."
"— Ты знаешь меня. Сможешь вот так убить женщину?
— Ты не женщина.
Она поняла, что сейчас произойдет, и гневно завопила, но он уже выстрелил ей в голову.
Капитан доковылял до скрюченного тела, лежавшего на обочине, опустился на колени. Не уберег себя товарищ старший лейтенант. Столько бед одолел, а вот с бабой сплоховал, подвела интуиция, жалость сослужила плохую службу.
Удар ножом был мастерским. Он вспорол живот, порвал внутренности. Виталька умер практически сразу, только и успел свернуться в позу зародыша.
Никольский уселся по-турецки на проезжую часть и тупо смотрел на мертвого друга. Впрочем, скоро он успокоился, вспомнил, что должен делать. Капитан вынул обойму из пистолета. В ней остался один патрон. Второй был в стволе. Да, много не навоюешь. У Ильзы было пусто, у Витальки тоже. Ничего, он выкрутится, и не с таким справлялся.
Капитан поднялся и побрел на запад, туда, где обрывался поселок и начиналась какая-то скалистая муть.
До рассвета оставалось два часа, когда он свернул с дороги и через пару минут выбрался на берег сравнительно небольшой бухты. Шторм успокоился, тихие волны набегали на скалы. Камни громоздились у самой воды, но уже не представляли чего-то неодолимого.
Павел шел, хватался за них, засыпал на ходу. Каждый шаг давался ему с боем, жуткая усталость клонила к земле. В голове было пусто, как в кастрюле, из которой голодные студенты вычерпали всю кашу.
