– Моя мать была ветреной женщиной, – отрешённым голосом заговорил чемпион. – Я тянулся к ней до последнего. Может, потому что больше было не к кому, а может, потому что все дети испытывают эту потребность, – он флегматично повёл здоровым плечом. – Она захлебнулась рвотой, когда мне было пятнадцать. Тогда это ощущалось трагедией. Но на самом деле трагедией была вся её паршивая жизнь. А смерть… Для меня она умерла намного раньше печальных событий.
На душе стало невыносимо тоскливо. Захотелось подойти и обнять, но Уайт не оценит подобного порыва.
В машине, после моей панической атаки, он скрыл правду о смерти своей матери, не захотел делиться. Сказал, что не помнит её. И на языке вертелся только один вопрос: насколько огромную душевную рану нанесла ему эта женщина, если в своей памяти он похоронил её на пять лет раньше фатальной даты?"
"Устав от собственного бездействия, я в четыре шага сократила до него расстояние и, нагло расположившись между его широко расставленных ног, запустила пальцы в тёмные волосы.
– Не знаю, станет ли тебе легче, но мои родители – тоже полный отстой, – пробубнила я, оказывая поддержку без единой капли жалости.
Максвелл положил руки мне на бёдра, скользнул выше. Легко добрался до отпечатков, оставленных им же на моей шее. Посмотрел в глаза.
«Не сожалею. – Невысказанные вслух слова ворошились во мгле на самом дне зрачка. – Тебе понравилось».
– Мне нравится всё, что ты со мной делаешь, – севшим голосом прошептала я. Но, выделив из наших незабываемых свиданий одно конкретное, поспешила внести важное уточнение: – Кроме мыла! Не смей так больше делать! Мне потом ещё несколько часов казалось, что изо рта выплывают пузыри.
Максвелл тихо рассмеялся.
– Ты можешь намылить меня в ответ.
– Ты не дашься!
– Мы не уточнили место. Если это будет мой член, я совсем не против.
Я игриво дёрнула его за ухо.
– Не нравится? – беззлобно издевался Уайт, нахально сжимая ладонями мои ягодицы. – Мы можем придумать другое развлечение. Насколько я помню, ты за компромисс в отношениях.
– А у нас отношения? – спросила и смутилась.
Какой дурацкий вопрос! Зато прямой, без подтекстов.
В лучах проникающего через окно солнечного света глаза чемпиона стали теплее. Чёрный высветлил и напоминал поджаренную густую карамель, разлившуюся патокой.
– Я следил за тобой.
Короткая, но безумно томительная передышка, за которую моя грудная клетка успела волнительно раздуться.
– Первые полгода. Как грёбаный сталкер, не мог успокоиться.
