Но ты не можешь нести ответственность за поступки других людей. В ту ночь Эйден мог не ехать за тобой. Или выбрать другую дорогу. Или вызвать такси. Водитель второй машины мог предпочесть движение по иному маршруту. Несколько вариантов развития событий, – подытожил врач. – Вы поругались. Все ругаются. Это никаким образом не подрывает твоих чувств к нему.
– Я это понимаю, но я… – Заминка, в которой безумно хочется поверить в каждое его слово. Вдолбить себе в голову. Вырезать, если нужно. Отпечатать на коже. Но это невыносимо сложно.
– Не было других исходов. Был только этот.
– Тебе нужно простить себя, Эмили, – неожиданно произнёс доктор Кауфман, и я подняла взгляд к его лицу. – Попросить прощения у самой себя.
– У себя? За что?..
– Ты не сделала ничего плохого. Чувство вины при потере близкого – это нормальная реакция человека, – спокойно разъяснял Леон. – Она появляется от беспомощности. От невозможности повернуть время вспять. Что-то изменить, досказать, доделать или переделать. И мало кому удаётся сразу понять, что эта вина иррациональна.
Она абсурдна. А знаешь почему?
Я, не мигая, смотрела на него в ответ.
– Потому что нет такого момента времени, в который человек с полной уверенностью сможет почувствовать, что выжал свой максимум. В его «успел всё» всегда будет присутствовать одно маленькое «а если бы…». Смерть нам неподвластна, неизвестна. Смерть вызывает страх, и именно поэтому человек никогда не будет к ней готов.
– Когда он… – Я до сих пор отказывалась произносить это слово. – Когда его не стало, я не хотела жить, – я настойчиво попыталась опровергнуть убеждения врача.
– Не хотела. Я была готова умереть.
– Тогда почему ты сидишь сейчас передо мной?
Я медленно поставила пустой стакан на столик.
– Потому что сошла с ума… – смущённо предположила я. – Не успела.
– Ты не сходила с ума, Эмили, – уверенно продублировал свои заключения доктор Кауфман. – По крайней мере, не в той плоскости, в которой ты думаешь.
– Что вы имеете ввиду?
– Расскажи, как появился Эйден.
Как появился Эйден…
Я молчала.
Не хотела проходить эту полосу по новой. Боялась. Хотя боятся было нечего. Боль стала родной. Я срослась с ней. Проехалась по каждой грани. Распробовала сотни оттенков её вкуса. И каждый из них отдавал тоскливой горечью. Опустошал.
И всё же…
– Хорошо, – кивнула я и откинулась на спинку кресла.
Закрыла глаза. Отмотала воспоминания и нашла нужный момент.
Чудовищный. Мучительный.
Когда мне без анестезии вырезали все органы тупым ножом.
