Ты не следовал этой заповеди, внук Ерофеев, и не заметил, как сам погряз в том, что призван всего лишь защищать.
— Нельзя войти в реку и не замочиться…
— Можно! — оборвал его Ослаб. — В этом и есть суть Воинства! К ярому вотчиннику оглашённые и близко подступиться не смеют, а твоё Урочище обложили со всех сторон, самого чуть не пленили…
— Осаду я снял…"
"— А должен был не допустить её! Карать беспощадно всех, кто по злому умыслу посмел приблизиться к вотчине! Дабы содрогнулся и устрашился всякий, посягнувший на тайну существования Воинства.
Этому учил тебя отец?
— Учил… Но среди оглашённых было много безвинных, случайно вовлечённых, слепых…
— И ты решил отделить зёрна от плевел? Судьёй возомнил себя?.. Ты, Сергиев воин! Воин Полка Засадного! А полк сей тем и силён, что бьёт внезапно, безжалостно и всегда из засады.
— Я не смогу быть жестоким к миру, — признался он. — Как весь мой род… Я вижу и чувствую все его пороки, его низость и падение; иногда я его ненавижу и презираю за проявление алчности, вероломства, продажности и рабской покорности.
Порой мне кажется, мир обойдётся и без Сергиева Воинства, поскольку жестокость достигла такого уровня, что он сам готов принять на себя все страшные грехи и купаться в крови. Не во вражеской — в братской, разделившись надвое и поднявшись друг против друга. Зачем такому миру Засадный Полк? И мне хочется, рыская волком, резать его беспощадно… Но стоит взмыть над головами людей, которые ещё называют себя русскими, и нет ничего на душе, кроме жалости.
Россия обратилась в Сирое Урочище, а мир — в калик перехожих. Личность каждого поделена на полторы сотни миллионов, а это почти ничто! Я вижу безликий мир, и оттого мне жаль его ещё больше.
Ослаб переступил с ноги на ногу и чуть приподнялся, подтянув к себе посох.
— Разве не было в нашем Отечестве подобного, внук Ерофеев?.. Было такое время на Руси. Но протрубил Сбор Ослаб, в миру носящий имя князя Пожарского, и Пересвет Козьма Минин повёл Сергиево Воинство на супостата… Я слышу отчаяние в твоих словах, араке, а оно приходит к засаднику тогда, когда исчезает из сердца ярость.
Мне тяжко судить тебя, сын Сергиев. Коль не был бы ты последним из рода Ражных, не говорил бы с тобой — отправил каликом сирым, а то бы в вериги обрядил, дабы исторгнуть из тебя мирской дух. Но кто же станет летать нетопырём над полем брани?.. Не могу придумать наказания. Может, и вовсе пощадить тебя, в мир отпустить?
— В мир не уйду, — заявил Ражный.
