— Я принесла книгу, которую вы хотели, — сказала Мэри.
— Вы ее сперли, милочка?
— Нет. Я ее купила. Я уже многие годы ничего не крала. Просто перестала, и все. По правде сказать, я не знаю, почему начала воровать, и не знаю, почему перестала.
— Мы — существа загадочные.
— Да. Похоже, что так. Меня, к примеру, долгое время мучили приступы удушья, я даже валиум принимала, а потом, постепенно, они словно ушли куда-то. Ну, по большей части. Случаются, конечно, но так редко, что теперь я обхожусь без пилюль.
— Я всегда говорила: невроз можно либо вылечить, либо просто взять измором.
— Может, и так.
Кассандра спросила:
— Как вы себя все-таки чувствуете?
— Я? Замечательно. Вот как вы себя чувствуете?
— Тоже замечательно, милочка.
Мэри взяла Кассандру за руку:
— Все будет хорошо.
— Ой, ради бога.
— Нет, я о том, что с Джамалем все будет хорошо. Я помогу заботиться о нем.
— И прекрасно.
— Он такой милый мальчик.
— Он дикарь, — сказала Кассандра. — Но у него огромное сердце. Только, прошу вас, не пытайтесь его укротить, не пытайтесь слишком часто.
Ничего у вас не выйдет, только лишние неприятности наживете.
— Я буду очень стараться.
— А это и все, что мы можем, ведь так?
Мэри прикоснулась к жемчугам на своей шее:
— Они прелестны.
— Мм? А, жемчуга. Да.
— Может быть, присядете? Вы, наверное, устали.
— Есть немного.
Мэри подвела Кассандру к тонконогому, обтянутому бледно-синим бархатом диванчику.
— А вот эту штуковину я увела из дамской уборной «Бонуит-Теллера».
— Диван? Как вам это удалось?
— Это было не просто, милочка, поверьте. Могу поспорить, вы ничего и вполовину такого же большого отродясь не украли.
— Нет, — согласилась Мэри. — Не украла. Кассандра устроилась на диване, подложила под голову подушку.
— Вам ничего не нужно? — спросила Мэри. — Воды? Чаю?
— Нет. Ничего. Начинайте.
Мэри открыла книгу:
— «У меня была ферма в Африке, в предгорьях Нгонго».[11]
1994
Тетя Зои решила позволить своему телу умереть и тем не менее жить. Так она сказала, сидя завернутой в одеяло на террасе дедушки Бена.
От тети Зои исходило холодное белое свечение, блестящий, мертвенный нецвет. Стоял октябрь, а она не снимала темных очков и мелко подрагивала под одеялом даже в теплый, безоблачный день.
Зои слушала деревья. Их беспокоило все, что они помнили. На языке их Зои не говорила, но знала — это свидетели. Как сказал отец? Это мои тисы. Как будто они принадлежали ему.
Тетя Зои засмеялась без всякой причины.
