Мужа ее в Финскую убило. Потом в лесу укрывался в охотничьей землянке. А ночью к своим топал.
— Ты откуда родом? — неожиданно сменил тему разговора Романцев. Вытащил из кармана трофейный портсигар, извлек из него папиросу, продул мундштук.
— Из смоленских крестьян, — отвечал Кондрашов.
Чиркнув спичкой, Тимофей прикурил.
— Из смоленских, значит… — Выдохнув дым, он проследил за тем, как упругая струйка, достигнув потолка, превратилась в полупрозрачное серое облако. — Вот только говорок у тебя не смоленский.
— А какой же? — Губы Кондрашова дрогнули в пренебрежительной ухмылке.
Дерзок. Смел. При разговоре с офицером военной контрразведки так говорить осмелится не каждый. Большая часть не рискует даже смотреть в глаза. А этот ведет себя так, будто знает, что ему ничего не будет. Словно матушкиной молитвой заговоренный.
— У тебя южный говор.
— Батя у меня из-под Воронежа, — широко улыбнулся Кондрашов. — У родственников часто бывал, вот мне и передалось.
Тимофей не мог избавиться от ощущения, что Кондрашов не тот, за кого себя выдает. Ощущение, что топчешься где-то рядом, вот только никак не можешь ухватить главное.
— Из-под Воронежа, говоришь… Вот только говор твой больше на украинский похож. — Слегка понизив голос, капитан спросил: — А близ Кракова бывать не приходилось?
В ответ — все тот же спокойный взгляд и легкая насмешка:
— Это Польша, товарищ капитан? — И твердо, выговаривая каждое слово: — Я не бывал ни в Кракове, ни где-либо еще за границей.
"
"Часом ранее Романцев получил от Утехина шифрограмму, в которой говорилось о том, что в одном из подразделений дивизии действует выпускник Краковской разведывательно-диверсионной школы, созданной еще до войны и набиравшей для обучения исключительно украинцев. Школа осуществила несколько выпусков, часть агентов была переброшена специально подготовленной резидентурой через переправочные пункты в Венгрии и Словакии на советскую территорию для устройства на работу на ведущих промышленных предприятиях, другая часть сумела внедриться в армейские корпуса.
Большинство шпионов удалось обезвредить, но оставалось еще немало таких, кто сумел внедриться в штабы и на руководящие должности; они законсервировались и ждали подходящей возможности, чтобы нанести Красной Армии ощутимый вред.
