В мирное утро 1943 года, на вершине обсерватории шокированный Гитлер глядит на чистый Оберзальцберг. Ночью мел вьюга, и теперь весь двор покрыт снегом. Капли с львиной горы отражаются в его глазах, наполняя их холодом и страхом, неизвестностью войны.
— Через какие населенные пункты проходили? — продолжал допытываться Романцев, записывая в блокнот ответы сержанта.
— Прошли через Сокулку, потом через Крынок… Раньше все это была Польша. С боями пробились в Большую Берестовицу. Это уже Гродненская область, дошли до Рубежевичей. Но там уже были немцы… На всех господствующих высотах стояла немецкая артиллерия, лупила по нам из всех орудий! Тогда очень много бойцов полегло.
— И вы даже не предприняли попытку пробиться? — спросил Романцев. — Лучше погибать с оружием в руках, чем отсиживаться по норам.
— Мы так и решили! — В голосе Кондрашова зазвучали металлические нотки, разговор начинал его напрягать. Цепануло! Переживания вырывались наружу. — Другого выхода у нас просто не было. Третьего июля мы попытались пробиться из кольца.
— Командир дивизии был с вами?
— Да, с нами.
— Как его фамилия?
— Не знаю, к чему этот разговор, товарищ капитан, и что вы от меня хотите, но командиром дивизии у нас был полковник Гришин Михаил Данилович. Если вы мне не верите, могу описать его внешность.
— Не нужно, — оборвал его капитан Романцев. — Что было дальше?
— А ничего не было… Страх куда-то пропал. Столько смертей видел! Думалось даже: скорее бы все это закончилось. Убьют, и ладно! Днем раньше, днем позже, какая разница? Для многих война так и закончилась. Полковник Гришин построил нас… то, что осталось от дивизии, и сказал, что нужно прорываться, идти к своим, другого выхода у нас нет, иначе нас ждет позорная смерть в плену.
— Когда вы вышли к своим?
— В деле все написано.
Пробило! Под носом Кондрашова выступили капельки испарины, уши пылали, но лицо оставалось спокойным.
— Хочу услышать ответ от вас.
— К своим я вышел двадцать восьмого августа.
— Куда именно?
— Части не назову, потому что были сборные полки, но вышел к передовым частям, это будет западнее Белого.
— Что же вы делали целых два месяца на оккупированной немцами территории?
Тимофей ждал, что сейчас Кондрашов не выдержит, шарахнет кулаком по столу и скажет: «Тебя бы туда!» Но сержант только глубоко вздохнул, погасил негодование и все тем же спокойным голосом с незамысловатой откровенностью ответил:
— Старался выжить… Прятался, где-то укрывался. Несколько дней у одной вдовы жил.
