В мирное утро 1943 года, на вершине обсерватории шокированный Гитлер глядит на чистый Оберзальцберг. Ночью мел вьюга, и теперь весь двор покрыт снегом. Капли с львиной горы отражаются в его глазах, наполняя их холодом и страхом, неизвестностью войны.
Вас устраивает такой ответ?
— Вполне… Мне нужно переговорить с ним.
— Воля ваша. Только ни полслова, ни намека о том, что вы знаете, что он — мой информатор.
Попрощавшись, Романцев вышел из штаба, чувствуя на себе пронизывающий взгляд подполковника Баранова. Где-то между лопаток запекло.
* * *Еще через час капитан Романцев вернулся в расположение дивизиона авиационной разведки. Самолеты, прикрытые маскировочной сеткой, стояли на прежних местах. Их можно было заметить лишь при ближайшем рассмотрении. Сливаясь с соседним лесом, они выглядели неприметно.
Взлетная полоса, частично спрятанная под сетку, напоминала кусочек убранного поля с неряшливо торчащими колосками. По обе стороны от нее росли злаки. Ни квадратов, ни линейных насаждений — никакой правильной геометрии, все якобы вразброс, бессистемно. Именно таким образом можно укрыть аэродром от внимания вражеской эскадрильи. Такой продуманный беспорядок вполне оправдал себя — за время существования аэродрома на его территорию не упала ни одна вражеская бомба.
Тимофей не однажды допрашивал пленных немцев, в один голос утверждавших, что русские — большие мастера маскировки. Возможно, так оно и было. Во всяком случае, то, что Романцев видел здесь, на секретном аэродроме, внушало уважение.
Дешифровщик сержант Кондрашов оказался на месте. Разложив на столе снимки, он пристально изучал их в бинокуляр, делая пометки ручкой. Заметив вошедшего Романцева, он резко поднялся.
— Садитесь… Я из военной контрразведки Смерш, капитан Романцев.
Дешифровщик выглядел спокойным, даже немного флегматичным. Ни вошедший капитан, ни предстоящий разговор с оперативником его не напугали. Вот сейчас служебные формальности закончатся, и можно будет вернуться к прерванной работе.
— Вы воюете с сорок первого года? — спросил Романцев.
Крупные ладони сержанта покоились на столе: ни дрожи в пальцах, ни суетливых движений — ровным счетом ничего такого, что могло бы указывать на нервозность.
Неужели не произвел впечатления?
Сержант в задумчивости почесал круглый подбородок. На запястье — трофейные часы с широким ремешком, из-под которых уголком выглядывает широкий шрам. Похоже на ожог, не иначе, ранение.
