Девственница у меня была всего одна, удовольствия это принесло мало. Фетиша на невинных у меня нет. Но есть огромная ненависть к тому, кто будет первым для Юли. Кто-то же точно должен.
— Мне лучше уйти, — говорю.
— Останься.
Оглядываю розовую спальню с балдахином, мягкими игрушками и цветами в вазах. Она вся такая девочковая, детская, воздушная, как сахарная вата. И в центре Юля, которая просит меня остаться и спрашивает, больно ли это в первый раз.
— Ты пьяна. Скажи это, когда будешь трезвой.
— А если скажу?
— Ты сначала скажи, — криво улыбаюсь.
— Это ты сейчас такая смелая.
— А они? — Юля неопределенно кивает в сторону спальни отца. — Что будет с ними?
— Может, еще разбегутся до нового года, Юль. Всего месяц знакомы.
— А мы?
Надвигаюсь на нее и вижу, как сбивается дыхание. Как учащенно бьется на шее венка. Как она приоткрывает рот.
— А мы будем говорить об этом только, когда ты протрезвеешь. Ясно? И больше никаких шатаний по клубам с этим Розенбергом.
Юля моментально принимает воинствующий вид.
— Ты мне не брат, чтобы мной командовать.
— А ты мне не сестра, чтобы я закрывал глаза на то, с кем ты тусуешься.
— И что это значит?
— То и значит. Родственников из нас с тобой не выйдет. Я буду рядом только в одном случае.
— Каком?
— А вот трезвой ко мне придешь, тогда и поговорим, — в третий раз говорю.
Вижу, как она борется сама с собой. Одна ее половина хочет сказать: «Спорим?» И тогда она обязательно придет. А вторая — хочет послать меня из-за дерзости и запретов, которые обязательно придется нарушить.
Я для нее одно сплошное «нельзя», с которым хорошим девочкам лучше не связываться.
Между нами ничего не будет просто. Это с Розенбергом было бы именно так: красиво, просто и безвкусно. Но Кудряш ее не цепляет. Иначе все бы давно произошло. Уверен, что и резинки он покупает не в первый раз, но он может носить их хоть до истечения годности.
Потому что она его отшивает. Делала это раньше и сделает снова.
Делаю шаг ближе к ней и на этот раз Юля даже не отшатывается.
Замирает, слегка приоткрывая рот. На щеках проступает румянец.
Ее желание такое невинное, такое чистое. Так — она никогда не реагировала на Розенберга и, по сути, я могу спать спокойно. Она может даже уйти к нему, но с ним все равно будет хуже, и она это тоже понимает.
Я мог бы дожать, мог получить свое и отвалить, но все усложняется тем, что после этой ночи — я не смогу сбежать. Только не с ней. Не выйдет навсегда исчезнуть, если отношения зайдут в тупик.
