Взаперти — это драматический уход за пределами тихого городка в заснеженных лесах. Здесь ты будешь буквально закрыт в кабине поезда с женским голосом на связи, отправляясь в неизвестность. Атмосфера напряженная и нервозная, словно каждое движение может открыть дверь на новые ужасы прошлого....
– Совсем ничего? – переспросил Полянский.
– Ваша знакомая? – покосился тот на него.
– Нет. – Полянский замолк.
Сегодня он и сам себя не узнавал. Ещё немного – и они заподозрят его.
– У нас столько туристов, – говорил сержант. – Оставляют свои паспорта в номерах, а ты потом узнавай, кто есть кто.
– А если турист потерял и память, и документы, – добавил второй, – то, считай, всё – жди, пока родственники начнут его искать.
– И никаких личных вещей? – не унимался Михаэль.
– Никаких.
«Где же эти часы?» – всматривался он в салон дорогого авто.
Когда один полицейский пошёл оформлять документы к пострадавшему водителю грузовика, а второй направился к «Скорой», Михаэль открыл бардачок.
Чёрт возьми, это не машина Майлза!
Полянский держал в руках визитку проката машин. Она приехала сразу на ней. Умно.
В бардачке – ничего, под сиденьем – тоже. Полянский набрался наглости и заглянул ей под свитер – нет, ни документов, ни часов. Куда она собралась без всего?
Девушка нервно вздохнула и попыталась открыть глаза.
Полицейский с медбратом подходил к машине."
"– На кого ты работаешь? Где часы? – шептал ей на ухо Полянский. – Что тебе сказал Майлз?
Девушка опять провалилась в себя.
Полянский приложил пальцы к её тонкой шее – пульс едва проступал.
– Вы доктор? – отодвинул Михаэля медбрат.
– Да…
– Из какой больницы? – осматривал он пострадавшую.
– Я давно не практикую.
– Тогда отойдите.
Ничего страшного с ней не случилось, размышлял Михаэль. Сработали две подушки, если у неё и было сотрясение мозга, так это от них.
Они ехали впереди «Скорой», освобождая ей путь.
Так испугаться сирен, думал он, как же она шла на дело? Неужели не профессионал? Из вещей ничего не взяла – ни денег, ни украшений.
Все люди с оружием были для него сродни психам, но сам себя таковым он не считал.
