— Брат, ну это неправильно, мне напомнить тебе, сколько мы добивались этого контракта? В реалиях разбираешься ты лучше всего. Надо брать ответственность за свои решения, Азат.
Опять про ответственность…
— Я приеду позже, — решаю я.
— Не увлекайся, брат, — смеется сыто и довольно Адиль.
Судя по всему, у него все в порядке с длинноногой дерзкой блондинкой.
— Себе это советуй, — усмехаюсь я, кладу трубку и поворачиваюсь к кроватке сына.
Магнитом меня туда тянет.
Наклоняюсь и вижу, что Адам не спит.
Грызет сосредоточенно палец на ноге, чмокает.
Увидев меня, тут же отпускает ногу и улыбается. Размахивает руками и ногами, приветствуя.
Ловлю себя на том, что губы непроизвольно растягиваются в ответной улыбке.
Позади слышится шорох, поворачиваюсь, вижу, как Наира, с тихим стоном, тянет к себе подушку.
— Ч-ш-ш… — шепчу я сыну, — тихо, маленький… Мама устала сегодня ночью, пусть спит…
Мне страшно, все еще дико страшно брать его на руки, и в то же время ужасно хочется сделать это.
Наклоняюсь, бережно подхватываю под спинку и шею, вспоминая вовремя, что Наира говорила поддерживать именно так и не присаживать.
Сын полулежа располагается на моих руках и, радостно гукая, тянет ручки к бороде. Нравится она ему, судя по всему.
Наклоняюсь, позволяя схватить и ощущая поистине неземное удовольствие от маленьких цепких пальчиков в бороде.
— Крепкие пальцы у тебя, Адам… — шепчу я, гляда в темные глаза сына, — это у нас у всех, Наракиевых, такие… Если что хватаем, то не отпустим ни за что… Вот отец твой, дурак, отпустил… Ну ничего, теперь умнее буду… Нравится тебе, сын? У тебя тоже будет борода… Если захочешь.
Ты вырастешь сильным, высоким, выше меня. И все у тебя будет так, как ты захочешь. Да?
Я разговариваю с сыном, и кажется, что он понимает меня.
Сбоку раздается тихий всхлип.
Поворачиваюсь.
Наира сидит на кровати, красивая до боли в глазах, замученная мною, затисканная до следов на руках и шее.
Ей идет. Хочется обновлять эти следы, показывая, насколько плотно эта женщина занята теперь.
Она смотрит, как я разговариваю с сыном, сжимает у груди простынь… И плачет.
Меня тут же обрывает: почему она плачет? Что такое? Больно ей? Обидно? Что-то надумала себе уже? Страшно?
Зверь во мне поднимает голову, требуя немедленно успокоить свою женщину.
