— Вот, значит, как… — тихо говорит он, и голос его тоже слишком живой для этого места. Смешно: мой недавний мстительный вой подходил идеально, а его тихая задумчивость — никак не ложится на ситуацию.
Вопроса в его фразе нет, потому никак не комментирую. А Каз опять переводит взгляд на фото, кивает, жестко и грубовато усмехаясь:
— Любила его? Забыть не можешь?
— Не могу, — соглашаюсь я спокойно. И плевать в данный момент, как это звучит, что именно он услышит и поймет. Потому что, откричавшись, мне так легко теперь, и пустота заполняет все пространство тела, словно жидкий металл глиняную форму.
Еще немного — и металл застынет, а глина разобьется за ненадобностью. Отслужит свое.
— Потому и не пускала к себе? — спрашивает Каз, все так же не глядя на меня. Только на фото, — потому бегала?
— Да, — опять соглашаюсь. Ведь это тоже правда. Именно потому и бегала. Именно потому и не пускала.
— Чем он лучше меня? — в голосе Каза тоже пустота теперь, такая близкая мне. И в глазах — пустота. — Тем, что мертвый?
— Да.
Боже, какие он правильные слова говорит! И какие, наверняка, неверные выводы из этого всего делает!
А я не хочу ничего говорить.
И рассказывать.
Потому что это будет оправданием, а мне не за что оправдываться.
— Марусь… — Каз наконец-то переводит взгляд на меня, и я мазохистски упиваюсь болью в них, совсем недавно пустых, мертвых… А сейчас слишком живых. Слишком. Нельзя здесь, на кладбище, с такими живыми глазами. Мертвые будут завидовать…
Я вот завидую.
— Марусь… — он неожиданно становится передо мной на колени, прямо на землю, его лихорадочно блестящие глаза оказываются на одном уровне с моими, кладет ладони на безвольно лежащие на коленях руки, и прикосновение обжигает.
Только теперь понимаю, что пальцы у меня ледяные просто. Или это его — огненные. — Марусь… Ты так плакала… Любишь его все еще?
Он не услышал моих слов… Как он мог не услышать? Я же кричала… Или нет? Может, это я в сердце своем кричала, а в реальности…
Смотрю на него, так сильно хочется убрать со лба темную прядь волос, но не могу этого сделать.
Его руки слишком горячие, а я слишком замерзла, чтоб сознательно лишить себя этого огня.
Он спрашивает, люблю ли я его… Боже…
— Я его ненавижу, Каз, — тихо говорю я, — ненавижу. И всегда ненавидела. Он — тварь. Я рада, что он умер.
Каз непонимающе моргает, сильные огненные пальцы на мгновение чуть сильнее сжимают мои.
Он обдумывает мои слова, затем переводит взгляд на фото. Опять на меня.
— Пошли отсюда, Марусь.
