Еще и не такое бывает…
И вот сейчас мы сидим в номере гостиницы, который он снял на сутки, и разговариваем.
Неожиданно вспоминаю глаза девушки-администратора, когда Каз занес меня на руках в фойе гостиницы и отрывисто приказал найти номер.
Я в этот момент не могла адекватно реагировать на ситуацию, цеплялась за крепкую шею, словно за спасательный круг, прятала лицо на его груди, упиваясь терпким запахом, успокаиваясь, ощущая себя так правильно, так естественно.
Я не запомнила, как мы ехали сюда, в центр города, все словно в тумане пронеслось: дорога, машина, Каз пристегивает, мимолетно касается губами виска, меня бьет сладким током от этого, затем мелькающие за окном здания пригорода, остовы мертвых кораблей на отмели ушедшего моря, центр, остановка, опять его объятия, шепот: “Иди сюда”.
И ощущение тепла и безопасности…
В номере он сажает меня на кровать.
Накидывает плед на плечи.
Не спрашивает ничего. Вообще.
Я сама говорю.
Медленно, не выбирая слов, именно так, как у меня в голове формируются предложения.
Просто и естественно.
Я никогда не думала, что смогу хоть кому-то рассказать про… Это. И уж тем более мужчине. И уж тем более, мужчине, от тепла которого завишу.
Но, наверно, я и в самом деле перестала быть заготовкой, обретя металлическую стойкость. Или все дело в том, что прежняя Маруся так и осталась там, на кладбище.
Лежит сейчас у могилы этого подонка, пустая и хрупкая. Легко наступить подошвой, растереть, с грязью смешать.
Меня и мешали.
И я сама — мешала. Не сопротивлялась этому.
Но теперь все по-другому. Где-то в глубине сердца есть понимание, что Каз после всего услышанного вряд ли будет относиться ко мне, как раньше. Все же, его нежная романтичная художница все меньше и меньше теперь становится похожей на меня, реальную.
Но больше я не буду ничего замалчивать.
Про насилие Каз слушает, склонив голову, избегая встречаться со мной взглядом. Только скулы каменеют, да щетина на них синевой отливает.
Когда говорю про выкидыш, случившийся после очередного насилия и избиения, Каз вскидывает на меня воспаленный взгляд, кривит губы и что-то тихо шепчет.
Я бы хотела разобрать, что он говорит, но не думаю, что стоит это делать… Не для меня эти слова.
Про смерть Алекса слушает с легкой усмешкой, особенно, когда говорю про передоз и то, что нашли его на свалке городской. Голым.
— Собаке — собачье, — бормочет он, а затем подсаживается ко мне на кровать, натягивает повыше плед, упавший с плеч… Да так и оставляет ладонь рядом с шеей.
