Горячую такую, огненную. Правильно огненную. И я таю. Металл тоже умеет плавиться. Каз не стыдится ко мне прикасаться после всего этого…
— Надо было раньше сказать… — шепчет он, и я вскидываюсь, пытаясь объяснить, что не могла. Никому не могла!
— И мама не знала? — спрашивает Каз, поглаживая по плечу, притягивая еще ближе к себе. И металлическое тело послушно гнется ему навстречу, подстраивается под его огонь.
— Нет… — спокойно говорю я, — мне было стыдно. Она знала, что я с ним встречаюсь. И все. Отпускала к нему с ночевками.
— И не видела, что ты… В синяках?
— Нет… — я пытаюсь объяснить то, что , наверно, со стороны вообще кажется диким, неправильным, — понимаешь, я всегда была такой… Отстраненной. И молчаливой. А мама… Она много работала, пропадала с утра до ночи. Я никак не могла ей сказать… Потому что Алекс сказал, что… Что если скажу кому-то, он ее убьет. И я ему верила, знаешь… А насчет синяков… Он не бил по лицу. По крайней мере, не так, чтоб было видно. Пару раз я улетала так, что потом дышать больно было очень долго.
Но постепенно проходило…
Каз скрипит зубами, сжимает меня все сильнее, поворачивается, утыкается губами мне в шею, дышит прерывисто, словно пытается справиться с собой, обрести спокойствие.
— Представляешь, — делюсь я с ним самым сокровенным, тем, что никому больше никогда не скажу, — я ведь хотела выкопать его, так ненавидела. Хотела посмотреть на него… И , наконец, осознать, что он сдох. Это неправильно же. Это же ужасно…
— Это нормально, Марусь. Если хочешь, выкопаем, не проблема, — хрипит мне в шею Каз, и от его хрипа мурашки по коже.
И от его слов — тоже. Потому что он меня понимает. И поддерживает. Мое сумасшествие поддерживает. — Но, по правде говоря, ты его уже выкопала, Марусь, — продолжает Каз, а у меня волосы шевелятся на голове. От смысла, от тональности, такой правильной сейчас. — Ты его выкопала. Давай его обратно закопаем. Навсегда теперь.
Я поворачиваюсь на этот звук, на это хрип, сейчас такой сладкий для меня, такой нужный.
— Давай, — шепчу я прямо в пышущие жаром губы, — давай… Пусть он уже не возвращается."
"— Я не позволю ему вернуться… — так же тихо, едва слышно, отвечает мне Каз, — я его не пущу больше к тебе… Я же говорил, что ты — моя? Хочешь быть моей, Марусь?
— Хочу… — я говорю чистую правду сейчас. Потому что мое новое, отлитое из молодого металла тело так правильно плавится от его огня, что сама мысль опять остаться в одиночестве в этом большом мире кажется кощунственной.
