С бандюками ему дела вести взападло, а то, что если и дальше кобениться станем, то и завалить могут, его не колышет ни разу. Он же и так одной ногой в могиле, вот и смелый. Все на связи свои старые мне тычет, на таких же старперов.
— Гоша, остановись.
— Ну уж нет, ты же, дорогая, хотела, чтобы я расслабился, поговорил с тобой. Так слушай теперь. Мало мне всего этого рабочего дерьма, так еще и за тебя и твой внешний вид должен выслушивать. Какого хрена тебе вздумалось морить себя голодом? Чтобы папаша твой мне мозг чайной ложкой еще и за это ковырял?
— Гош…
— Да что Гоша?
— Ты не смотришь на меня, не хочешь — вот что! Мне тебя не хватает! Как мужа моего, как мужчины! И думаешь, я слепая и не вижу, на каких женщин ты засматр…
— Дура! Ты хоть ничего из этой ереси отцу своему не наболтала? А? Отвечай!
— Нет.
Но…
— Но что? Я теперь еще и кобель, что от тебя налево ходит, для него, так? Да старый же меня…
— Ничего такого, Гош! Отец, наоборот, убеждал меня дурью не страдать и закрыть на такое глаза.
— Ну прекрасно! Закрыть глаза! Алька, да ты меня, считай, подставила.
— Прекрати! Ничего подобного. Я живой человек и имею право высказывать свое мнение. Не хочу я жить, как они с мамой, слышишь? Я люблю тебя. Хочу тебя. Но если ты — нет и больше ничего не чувствуешь ко мне… Давай просто разойдемся уже.
— Разойдемся, да? — ухмыльнулся Гошка жестко. — Почему? Потому что я тебя не ублажал давно?
— При чем тут убл…
— При всем, милая. Это же, видно, ваша семейная черта — иметь по-всякому.
Папаша твой мозг мне сношает, а тебе секс вот подавай, и пофиг, хочу ли я. А если что не по-вашему — вперед, Гоша, давай разводиться, мы тебя мигом сменим на другого.
— Что? — Я буквально задохнулась от боли.
— Не так, что ли? Может, уже и женишок новый на примете есть, а, Алька? Сама нашла, или старый присмотрел?
— Хватит! Я ничего этого не заслужила! Если ты устал, то идем спать, пока не наговорили ничего такого, о чем пожалеем потом оба.
— О, нет, как же! Какой спать, когда нашей принцесске хочется секса. — Гоша, кривясь и скалясь, принялся срывать с себя одежду. — Сию же минуту холоп обслужит и ублажит. Как изволите?
Я смотрела и не могла узнать любимого человека. Где тот улыбчивый, сдержанный Гоша, что ни единого грубого слова никогда не употребил при мне. Его и правда все так достало? В том числе и я?
— Прости, — пробормотала я, чувствуя себя дрянью конченой.
