— Готова… — хрипло буркнул он, не спрашивая, но я все равно закивала. — Направь, Сашк… направь, сейчас же!
Скользнув послушно себе рукой между ног, я обхватила его твердую плоть и замерла на несколько секунд, наслаждаясь ощущением этой горящей мощи с тяжело бьющимся прямо в мою ладонь пульсом.
— Са-а-а-ашка-а-а… — протяжно, как страдая, скрипуче протянул Коля и сжал зубами плечо, карая за задержку. — Ну же… в тебя надо…
Я прошлась пальцами от толстого основания до массивной головки, направляя ее в себя.
Охнула, едва только ощутив это самое первое, шокирующее проникновение. И сразу закричала, насаженная, как всегда, разом, рывком до корня.
Коля накрыл ладонью мои губы, замыкая новые крики внутри, отчего стало еще жарче. Обхватил, как жестким обручем, талию, удерживая неподвижно над собой, и стал вколачиваться снизу. Меня мотало бы, как тряпичную, если бы не его железный захват. Я цеплялась за края ванной, ища опоры. Не для тела, нет. Ему она сейчас не была нужна.
Это какой-то инстинкт самосохранения, что заставляет цепляться за последние крохи контроля над стихией внутри. Глупый и вообще больше мне не нужный инстинкт. Ничего от меня не зависело. Коля брал меня так, как делал это и раньше: глубоко, жестко, так, как было необходимо ему. Так, как, оказывается, идеально для меня. Потому что он вкладывал в это обладание всего себя. Столько, что возьми он меня хоть как, а вернуть не смогу.
Плеск воды… мои заглушенные им вскрики… его рваные выдохи-стоны, мечущиеся в тяжелом воздухе замкнутого пространства ванной и бьющие мне в голову, в грудь, пробивающие насквозь, делающие проницаемой предельно.
Доводящие до лихорадочного, полубредового состояния, когда для падения не хватает…
— Сашк… давай… — прохрипел он.
И все! Его приказ освободил, оборвал последние ниточки контроля, сбросив меня в чистое пламя удовольствия.
А Коля длил его, не давал затухнуть сразу, вбивая в меня, уже обмякшую и трясущуюся, свой кайф.
— Вот видишь, Сашк, совсем другое, — пробормотал он, водя губами по моему мокрому виску, как только хоть чуть-чуть отпустило. — Совсем, солнце.
ГЛАВА 28"
"— Вот же сучка крашеная упертая! — махнул в сердцах рукой Ольшанский, чуть не выдергивая из той иглу капельницы, держась за штатив которой вышагивал по больничному коридору. Не лежится ему. — Вот если бы в чем другом так упиралась, я бы ее зауважал прямо. А так… гадина ядовитая она и есть.
