Но эта девчонка словно влезла под непробиваемый панцирь, под стальные латы, под дубовую кожу и задела за живое.
Он до сих пор видел её раздетой. Её стыд. Её смирение. Завитки тёмных волос."
"Он подумал, что не видел ничего более совершенного. Что теперь всегда будет помнить только это тело, как эталон. Её хрупкие лодыжки, тонкие икры, упругие бёдра, гитарный изгиб талии. Безвольно опущенные руки, грудь с нежными розовыми сосками, тазовые косточки, покрытый едва заметным пушком живот. И эти чёртовы кудряшки.
Он потянул её юбку вверх.
Девчонка выгнулась помогая. Её возбуждение, трепещущее, волнующее невозможно было ни изобразить, ни скрыть. Оно пьянило. Оно пахло летом перед грозой.
Всё смешалось у него в душе. Давид не понимал, что с ним происходит.
И предпочёл бы об этом не думать. И не мог.
У него было много женщин, красивых, молодых, страстных. Они выгибались, стонали, раздвигали ноги с блаженным выражением лица. И он брал, порой немного давая взамен, но чаще не скупился на ласку. Только, как оказалось, последние два года он спал лишь с одной женщиной, что сейчас лежала перед ним, хотел лишь её одну.
И сейчас всё было по-другому. Сейчас она действительно была с ним.
Под ним, если быть точным.
Проклятье! Ведь он позволил глупить её брату недоноску, загнал в угол её гнусного отца лишь затем, чтобы сейчас Алекс Квятковская была здесь. Нет, конечно, у него были и другие причины. Но то всего лишь причины, веские, понятные, а это — желание. Жгучее, неконтролируемое, необъяснимое.
Неодолимое.
Это то, чего он действительно хотел для себя. Он хотел. Он так этого хотел!
Встав между её ногами, Давид подтянул Алекс к краю стола. Её руки взметнулись над головой. Она выгнулась к нему, и он знал: ничто на свете уже не сможет заставить его остановиться.
Он расстегнул брюки. Она рвано вздохнула. Мучительно выдохнула. Закрыла глаза, напряглась. Словно не знала, что будет дальше. Или боялась.
Давида словно скрутили колючей проволокой и десятки шипов вонзилось в плоть, когда он это увидел — чёртовы картины прошлого опять встали перед глазами.
Невинность, что ему тогда померещилась, грезилась опять.
Тогда это стало откровением. Сейчас было ещё хуже. Алтарь, жертва… голова кружилась, превращая реальность в сумасшедший хоровод видений. Смешивая одно с другим и лишь обостряя ощущения.
Давид потянул вниз её трусики. Кружево затрещало. Алекс закрыла руками лицо.
Стыд? Страх? Признание поражения? Но он ведь знал: она этого хотела.
