– Возможно, я сначала бы попыталась поговорить с самим этим человеком – быть может, он сам отказался бы от своего дурного плана.
Она подняла голову и горестно вздохнула.
– Нет, ваша светлость, он не из тех, кто прислушивается к чужим советам. Боюсь, если бы я попыталась его образумить, он не позволил бы мне выйти из дома до тех пор, пока всё не свершилось бы. Да, вы правы, я говорю об своем отце, герцоге Лурье. Между нами никогда на было особой любви и приязни, и я часто не понимаю его поступков, но всё-таки это – мой отец, и я не знаю, имею ли я право предавать его, даже если он делает что-то нехорошее.
Ее нерешительность уже начала меня раздражать. Если она приехала ко мне, то значит, уже должна была принять решение. А раз так, то какой смысл в этих сомнениях?
И всё-таки я ответила ей со всей мягкостью, на которую оказалась способна:
– Если преступление, которое намерен совершить ваш отец, действительно так ужасно, то вы обязаны попытаться его предотвратить.
И действуя так, вы совершаете благо и для самого герцога – ведь рано или поздно за преступления придется отвечать.
Она кивнула – судя по всему, эти мои слова были вполне созвучны ее собственным мыслям.
– Вы хорошо знаете моего отца, и мне нет нужды рассказывать вам о том, что ради достижения цели он может идти напролом. И пока речь шла об обмане или мздоимстве, я не обращала на это внимания. Трудно быть облеченным властью и не пользоваться ею в своих интересах.
Подобная мораль была спорной, но не мне было осуждать ее.
Берил принесла чай и пирожные, но мадемуазель Лурье даже не притронулась к чашке.
– А вчера поздно вечером я услышала разговор, который поверг меня в шок. Я не могла заснуть, а в таких случаях мне обычно помогает кружка молока. А так как я уже отпустила горничную спать, я пошла на кухню сама. В коридорах было уже темно, и только из дверей кабинета выбивался свет. Я подумала, что отец, как часто бывало, сидит за бумагами.
Я всего лишь хотела пройти мимо, но услышала чужой голос, сообщивший, что он может обставить убийство так, что на отца не упадет и тени подозрений. Я знаю, я не должна была подслушивать, но я всего лишь остановилась, а они говорили достаточно громко. От ужаса я не могла сделать ни шагу и всё слушала, слушала. Конечно, отец не собирался ничего делать своими руками, но разве это уменьшает его вину?
Я всё еще ничего не поняла из ее путанного рассказа.
