– Разве не очевидно? Опубликовать переводы норсентских классических манускриптов, написать книгу о путешествиях по северному полуострову и тебя.
Еще, как бы тривиально ни звучало, шарик яблочной карамели. Очень от нервных встрясок помогает.
– Что скажешь, Ноэль?
– Я по-прежнему согласен с твоей матерью. Эгоистично удерживать тебя ради туманных перспектив в королевстве, где нас никто не ждет.
– Тогда зачем ты меня остановил? Обняться напоследок?
– Я остро понимаю, что вряд ли мне поможет еще одна татуировка, чтобы войти в жизнь, где тебя нет.
Господи, и почему этот мужчина все еще продолжает говорить о расставании?
– Возвращайся, – едва заметно улыбнулась я, понимая, что он почти сдался. – Ты стоишь перед открытой дверью, Ноэль.
– И ты меня примешь?
– Конечно. – Я помолчала и, подняв голову, посмотрела в его нахмуренное, сосредоточенное лицо. – Но прощения ты попросить обязан. Попробуй, маэтр Коэн, ты удивишься, узнав, какая у тебя отходчивая девушка.
Вообще, думала, что он просто извинится, но мы по-разному представляли, как нужно просить прощения.
Способ Ноэля мне понравился больше. Так отчаянно, сладко и горячо он не целовал меня даже в нашу первую ночь. Когда платье было напрочь смято и дурак бы догадался, что на втором этаже читального зала мы вовсе не читали книжки, смотритель не выдержал и поднялся проверить, что происходит. Полагаю, теперь на втором ярусе появится отдельный архивариус, приглядывающий за порядком.
Основательно мирились мы уже в общежитии, крепко-накрепко заперев дверь.
Когда я засыпала, расслабленная и такая счастливая, что сама себе завидовала, Ноэль сладко поцеловал меня в плечо.
– Больше всего на свете я хочу, чтобы ты приехала, – прошептал, щекоча дыханием.
– Это хорошо, – пробормотала я сквозь накатывающую дрему. – Иначе я заявлюсь на твой холодный полуостров, а ты и ждать не будешь…
В четверг я сдала Канахену сочинение, написанное без единой ошибки и три раза проверенное родовитым северянином, а в пятницу проводила этого самого северянина к портальным воротам.
Пожалуй, не броситься за ним следом оказалось самым трудным поступком в моей жизни.
Стена перехода, как черная дыра, поглощала людей и дорожные сундуки, озаряя зал короткими вспышками. Мы с Ноэлем целовались отчаянно, так, что было больно губам, и ни о чем не говорили. Казалось, если я открою рот, то начну рыдать в голос, как будто кто-то умер. Не к лицу принцессам плакать, как деревенским простушкам.
