* * *Куда еще мог улечься Лисберн, кроме как в свою постель? И если Леони не удалось наложить компресс на его разгоряченный лоб, то только потому, что он, притянув ее к себе, заключил в объятия, принялся целовать, и она уронила мокрую салфетку на пол. Три листа, которые он зажимал в руке, те самые, над которыми ей пришлось потрудиться, взлетели в воздух, а потом опустились на пол. В следующий момент они уже занимались любовью, жадно, нетерпеливо, даже не удосужившись раздеться. Это был новый опыт — шелк и кружева волнами вздымались вокруг них, жемчужное ожерелье щелкало его по лбу, пока он не выругался и не прекратил сражаться с панталончиками, чтобы стянуть их с нее.
Это было самое потрясающее совокупление в его жизни. Из-за ее замысловато уложенной прически он чуть не лишился глаз, но это его не остановило. Расстегнуть собственные панталоны было совсем нетрудно, как и задрать ей юбки, а потом разобраться и с нижними юбками. Все получилось самым лучшим образом — ночь, близость, ее лицо, когда они двигались в одном ритме, звуки ее голоса, когда она тихо стонала, вздыхала, что-то бормотала по-французски.
А потом она широко открыла голубые глаза, и он увидел в них наслаждение и любовь. Услышал ее тихий и такой порочный смех.
— Я люблю тебя, — сказал Лисберн. — Я люблю тебя.
Он повторял и повторял это раз за разом, как заколдованный, смотрел ей в лицо, отмечая все изменения, потому что в постели она ничего не скрывала. И заметил, что еще немного, и она достигнет пика.
Тогда Лисберн перестал контролировать себя и, отдавшись волне наслаждения, услышал ее тихий крик упоения в тот самый момент, когда выплеснулся в нее семенем.
* * *Суббота, 1 августа
Первый раунд занятий любовью не стал последним. В конце концов они остались без одежды и усталые заснули в объятиях друг друга.
По этой причине Леони, когда проснулась, не очень удивилась, увидев, что в окно светит солнце. Хотя удивилась тому, как высоко оно в небе. Ранее утро было аристократической идеей, не ее.
Вне зависимости от того, в каком часу легла накануне, по рабочим дням она вставала в одно и то же время — в полвосьмого, чтобы успеть принять ванну, одеться и позавтракать до того, как придут швеи.
В какой-то момент ей показалось, что Лисберн все-таки дал ей лаудануму."
"Но нет! Это испытанное ею внутреннее облегчение позволило заснуть так глубоко. Облегчение от того, что она восстановила мир с ним и с самой собой.
