— Мама, это… — тихо, но решительно начала Варвара. Ее прервал дверной звонок."
"— Это Коля с Любавой! — Самойлов-старший будто обрадовался даже. Тому, что нарушилась эта почти звенящая тишина.
За дверью и в самом деле оказались Самойловы-младшие. В составе Николая, Любавы и Леночки. И сразу стало шумно и живо в прихожей, в которой до этого ощущался буквально арктический холод. Все стали здороваться, обниматься, целоваться. Тихон опустил руку с хрупкими, нежными и, видимо, уже сломанными цветами.
— Коля, давай мне Леночку и разувайся! — оказывается, у обладательницы ледяных глаз вполне теплый и живой голос.
Когда она говорит с родными и любимыми людьми.
Однако, упитанное чадо в белой маечке с ярко-алой клубничиной на груди и кокетливых штанишках с оборочками, гордо восседавшее на руках у Николая, отвернулось от бабушкиных рук, уткнувшись носом в отцовское плечо.
— Ко мне хочет, — довольно рассмеялся Глеб Николаевич. — Ленок, иди к деду.
Но и Глеба Николаевича привередливая Леночка проигнорировала.
Зато распахнула свои и без того немаленькие глазки на сочный желтый букет с яркими алыми вкраплениями. А потом обратила внимание на то, что к букету прилагалось. И чуть не вывернулась из отцовых рук, подкрепив свое намерение громким возгласом.
Все шестеро взрослых уставились на извивающуюся на руках у отца малышку, которая всем своим видом и протянутыми пухлыми ручками демонстрировала, чего она хочет. Точнее, кого.
— Ну… — Ник прокашлялся. — Придется тебе ее взять, Тиныч.
Если Ленка чего-то удумала…
Тину казалось, что все замерли. И смотрят только на него. И женщина с ледяными глазами, и совсем не по-домашнему в костюме заведующий травмой, и красивая черноволосая жена Николая — тоже с проблесками льда в темно-синих глазах, и сам детский хирург, борец-вольник и отец Леночки в одном лице. И его любимая Варежка. Все смотрели на него.
Потом Варя протянула руку, и он отдал ей букет. И сам неловко протянул руки к Нику.
— Коля, не стоит, — раздался предупреждающий голос Юлии Юрьевны.
— За спину придерживай, — строго наказал Николай, сделав вид, что не услышал мать. — И не присаживай — рано еще.
Тихон все это не слышал. Он вообще не понимал, что ему говорят. И было страшно так, как, наверное, не было еще никогда в жизни. Когда принял на руки чужого ребенка. А руки вдруг взяли — и вспомнили. Да, тогда он был совсем мальчишкой, но его часто оставляли посидеть с младшими. И с Софией, и с Лизой.
