Оленинскую степную равнину, где раскиданы огромные деревья и рощицы акаций, кипарисов и других засушливых растений, омывает извилистая река. Ее берега усеяны густыми зарослями камыша и кустарников, на которых время от времени взмокают стаи вспугнутых птиц.
– О госпожа… – с восторгом выдохнула та, – я чувствую радость и облегчение… Я по-прежнему люблю его, но теперь я свободна, и мне так хорошо! Я благодарю вас, о великая и могущественная госпожа. Как часто боги отказывают смертным в подобных просьбах, обрекая их на страдания… Но вы так великодушны и добры…
И она низко склонила передо мной голову в знак безмерной благодарности, отчего мне снова стало неловко. Однако я была весьма довольна как собой, так и «результатом проделанной работы» (как выражалась наша начальница), и мне захотелось обрадовать Туллию еще больше.
– Туллия, оставь свои реверансы, и послушай-ка меня… есть отличная новость… – сказала я загадочным голосом.
– Да, госпожа? – встрепенулась та, – я слушаю вас, добрейшая госпожа… Неужели что-то может обрадовать вашу покорную рабыню так же сильно, как освобождение от связи?
– Может-может… Ты только не начни тут голышом плясать от радости… – ворчливо предупредила я, после чего та буквально замерла, вся превратившись в слух, – у тебя будет ребенок, Туллия…
И я воззрилась на нее в ожидании закономерного выражения бурной радости, которое и вправду, оказалось весьма экспрессивным – слезы, восклицания – и я не осуждала счастливицу за это.
"Когда освобожденная и осчастливленная мной девушка, до конца излив свою благодарность, наконец ушла, вернулся Димка.
У меня глаза загорелись при виде такого богатства. Я порылась в своем набрюшнике и вытащила оттуда ножницы и катушку ниток с иголкой. Эх, вот бы еще клей…
– Дим, а у нас клея нет… – сказала я.
Тот задумчиво почесал в затылке.
– Пойду у пацанов спрошу, – наконец сказал он после раздумья.
Пока он ходил, я прикидывала, что можно сделать из имеющихся материалов. Наконец Димка вернулся. По его торжествующему виду я поняла, что клей нашелся.
