Оленинскую степную равнину, где раскиданы огромные деревья и рощицы акаций, кипарисов и других засушливых растений, омывает извилистая река. Ее берега усеяны густыми зарослями камыша и кустарников, на которых время от времени взмокают стаи вспугнутых птиц.
Шаг ее был неторопливым, но решительным, и что-то в ней неуловимо изменилось… Я смотрела на нее, пока она шла ко мне, и пыталась, не подключая свой дар, разгадать, что же именно так привлекло мое внимание… Вроде все та же чернявая и большеглазая Туллия, те же худые руки, придерживающие подол туники, тот же поворот головы, те же волнистые локоны, выпавшие из прически на ее смуглую шею… Но была она уже другой – и я не могла найти этому объяснение.
А тем временем она подошла ко мне и, почтительно поклонившись, сказала:
– Госпожа, смею ли я обратиться к вам с просьбой?
Я заметила, что она украдкой разглядывает мою забинтованную ногу, и нечто, похожее на сострадание, мелькнуло в ее глазах.
Но Туллии, похоже, не было никакого дела до того, похожа я на богиню или не похожа. Она глубоко вздохнула, и, потупившись, заговорила:
– Госпожа, освободите меня от связи с моим господином…
Вот те на. Это она о Серегине?! Интересно… Почему она обращается ко мне с такой странной просьбой?
– Э-э… послушай, Туллия… – произнесла я, потирая лоб, – расскажи мне, пожалуйста, что ты имеешь в виду – отделиться от своего господина? Ведь вы вроде расстались… Или нет?"
"– О госпожа! – воскликнула девушка со всей страстностью своей бесхитростной души, – Мы расстались, и я не держу на него обиды.
– Так в чем же дело, Туллия? – немного наигранно нахмурилась я, уже начиная догадываться, в чем дело.
– Видите ли, госпожа… – она подняла на меня глаза, полные светлой грусти и спокойного фатализма, – я всегда знала, что все это когда-нибудь закончится. Я понимаю, что он не для меня предназначен. Я никогда не смогу дать ему то, что ему нужно. В этом никто не виноват. Просто между нами нет того, что должно быть, чтобы двое были счастливы навеки.
