Нам была дорога любая подробность из дома, пусть даже чужого.
Недавно в газетах написали, что осенью собираются запустить поезда на новой станции метро “Завод имени Сталина”[7]. Оживает наша Москва! Тянется к мирной жизни! Мы с мамой сняли с окон защиту от взрывов, и в комнате словно стало больше воздуха, потому что стекло без бумажных полос крест-накрест тоже признак мирной жизни. В первые годы войны мы отмеряли время от сводки до сводки, а теперь каждый вечер ждём салютов, хотя помним, что после каждой победы почтальон принесёт кому-то новые похоронки, а полевые прачки возьмутся за лопаты, чтобы закопать одежду погибших.
Я теперь работаю на другом производстве, ближе к дому, тоже токарем, но уже не второго, а третьего разряда. Работа немного посложнее, чем прежняя, но я почти освоилась, и мастер похвалил, что я способная ученица. В моём новом цеху нет детей, как было на том заводе: никто не стоит на ящиках, чтоб дотянуться до станка, и не спит калачиком в проходе, когда на несколько минут гаснет электричество.
Здесь работают одни взрослые — мои ровесники. Написала про взрослых, и самой стало смешно — девчонки с косичками и куклами в карманах, а уже взрослые, и никто меня не переубедит в обратном.
Помимо работы у меня появилось двое подопечных. Один — Савельич — мой наставник, а другой — бывший сосед из старого дома, дядя Саша Моторин. Он потерял на войне обе ноги и ездит на деревянной тележке. Ему очень тяжело справляться одному, и мы с мамой решили, что будем его навещать как можно чаще.
Но дядя Саша молодец, не сдаётся. Он устроился в сапожную мастерскую и вощит бечёвки, которыми чинят и шьют обувь. Знаешь, это очень важное дело, потому что москвичи сейчас донашивают довоенную обувь, прохудившуюся до состояния решета. А чтобы купить новую, надо на работе получить ордер на покупку. Но все понимают, что нужды фронта — самое главное, и не ропщут.
В заключение письма я должна тебе сообщить очень важное: я хожу в церковь.
Да-да, как тётка в платочке и чуждый элемент, хотя я не чувствую себя ни тем ни другим. В своё время за меня обещала молиться баба Лиза, та самая, что научила меня плести лапти. Я помнила её слова под всеми обстрелами, и, честно-честно, мне становилось легче.
После моего признания ты можешь прекратить нашу переписку, и я тебя пойму, но всё равно не забывай, что я за тебя молюсь.
С московским приветом. Ульяна Евграфова. Осень 1943 года».
