– Такие уж у него родители – деловые колбасятины, – с грустью улыбаюсь я.
– Зой, прежде чем мы поедем, давай договоримся, – произносит Роб, ища моего взгляда.
Какие у него красивые глаза – карие с девчоночьими ресницами… В таких легко утонуть. Легко отдать ему сердце и наблюдать, как он уносит его в неизвестность. Что я от него требую? Переписать прошлое и стать монахом? Глупости… Почему же так больно даже думать о другой? Не хочу представлять их вместе. Не хочу вообще представлять его с кем-то другим…
– Валяй, муж.
– Зой, мне тоже было больно слышать признания Крестовского в зале суда. Он и правда тебя любил.
– Глупости! Такого просто не может быть.
– Не перебивай меня, крошка. Он правда был в тебя влюблен. Потому что невозможно пройти мимо тебя. Твои глаза как ведьмин омут, твои губы, они… Я сразу пропал, Зой. У каждого из нас было собственное прошлое, пусть оно там и остается. Давай доверять друг другу? Я никогда тебя не подведу. И ты…
– Роб, я… Я есть хочу! Так сильно, что тошнит.
– И это все, что ты мне скажешь в ответ на мою пламенную речь? – Зайченко откладывает трость и прижимает меня к груди. – Только ты теперь, Зой… Одна ты…
– Я согласна, муж. Согласна забыть и оставить Киру и… прошлое. Помогать ей не стану, но… Попробую забыть. Я бы съела соленые огурцы с пахлавой твоей мамы.
– Ты серьезно?
– Да.
– Прыгай за руль, а я звоню маме.
Гаяне Ивановна ждет нас во всеоружии. Стол ломится от вкусной еды – шулюма, люля-кебаб, овощей на гриле, пахлавы.
Мишенька бежит в наши с Робом объятия и по очереди впечатывается влажными губками в наши склоненные лица. Роб подхватывает сынишку на руки и крепко прижимает к груди.
– Робушка, а трость? – протягивает Гаяне Ивановна. – Ты как, сынок? Боюсь, не удержишь внучка.
– Все нормально, мама. Мне уже лучше. Никита договорился о реабилитации в Германии, закончим все наши дела, и поеду.
– Ох, молодежь! Когда уже все это закончится? Упыри эти крови-то напьются или как? – возмущается дядя Коля, раскладывая приборы.
– Зоя, ну-ка кушать! А то стоишь зеленая.
– Пап, Киру обвиняют в убийстве Уткина, – произносит Роберт, помогая мне устроиться на стуле.
– Поделом ей… Хотя… Царствие небесное и вечный покой. Нельзя радоваться чужому горю, он все-таки чей-то сын, и отец…
Я с наслаждением удовлетворяю желание отведать медовую пахлаву вприкуску с соленым огурцом. Кормлю Мишутку мясом со свежими овощами и немного успокаиваюсь.
